Глава 4. Дивногорский гранит.

ГЛАВА 4.

Осень тысяча девятьсот пятьдесят третьего года за Уральским хребтом наступила резко, безжалостно, обрушившись на вековую, прежде непроходимую сибирскую тайгу первыми суровыми заморозками и пронзительным, ледяным ветром, дующим со стороны свинцовых вод Енисея. На берегах великой и могучей сибирской реки, там, где скалистые, суровые утесы Дивногорска веками хранили первозданную, величественную тишину дикой природы, теперь круглосуточно, без перерывов на обед и сон, стоял глухой, раскатистый тектонический гул.

Тысячи тяжелых советских самосвалов, мощные отечественные экскаваторы и невиданная доселе передовая импортная техника скрежетели металлом, буквально вгрызаясь гусеницами и бурами в вековое, монолитное гранитное тело земли. Воздух здесь был насквозь пропитан резкими запахами солярки, свежего древесного спила, мазута и мокрой взорванной породы. Прямо на моих глазах, посреди глухой тайги, закладывался фундамент секретного «Красноярска-26» — подземного, бронированного, укрытого в скальных толщах сердца нашей новой, титаново-кремниевой державы.

Я стоял на смотровой площадке временного деревянного штаба стройки, сколоченного из пахнущих смолой сосновых бревен, и плотно кутался в теплую, тяжелую суконную генеральскую шинель, выданную мне по ведомству ВВС Московского военного округа. Из-под жесткого лакированного козырька фуражки я внимательно, прищурившись от колючего ветра, смотрел на раскинувшуюся внизу панораму грандиозной, кипящей человеческой стройки века. Внизу, в огромных провалах котлованов, люди казались крошечными муравьями, но эти муравьи двигали горы.

Мне только недавно исполнилось пятнадцать лет по моему новому паспорту. Мое подростковое тело постепенно крепло, плечи под тяжелым сукном шинели заметно раздавались в ширину. Как опытный, циничный тренер перед началом главного, самого тяжелого и изнурительного предсезонного сбора, я прекрасно понимал: легитимно, чисто по закону забрать Германию у запада, переиграть американцев на их же правовом поле и сделать вчерашнюю ФРГ семнадцатой республикой — это был лишь красивый, эффектный стартовый прыжок в нашей большой, сложнейшей программе. Настоящая, изматывающая черновая работа, от которой будет напрямую зависеть золото нашего финального проката, начиналась именно здесь, в этой глухой сибирской глуши, среди скал и мороза.

— Впечатляет, правда, Володя? — рядом со мной сочно, веско хрустнул по гравию тяжелыми подошвами яловых сапог Лаврентий Павлович Берия.

На нем была надета простая, явно видавшая виды суконная куртка без каких-либо знаков различия, защитного цвета, отлично скрывавшая его статус. Однако цепкий, хозяйский, насквозь видящий и абсолютно контролирующий обстановку взгляд из-под круглых стекол знаменитого пенсне сразу, без малейших сомнений выдавал человека, который железной, несгибаемой рукой держал в узде всю эту кипящую человеческую лавину, заставляя работать огромные министерства как единый часовой механизм.

Берия достал из портфеля толстую папку с документами и открыл её прямо на ветру:

— Товарищ Иванов, — его голос был сухим, как удар хлыста, — почему котлован номер три не готов к двадцатому числу? У вас было три недели. Что мешает?

Главный инженер стройки, полковник в телогрейке с красным от мороза лицом, попытался оправдаться:

— Товарищ Берия, грунт оказался сложнее, мы столкнулись с подземными водами, пришлось менять технологию крепления стенок...

— Мне не нужны ваши оправдания, — Берия даже не посмотрел на него, продолжая листать документы. — У вас есть две недели. Если не справитесь — я найду того, кто справится. А вы поедете объясняться с товарищем Сталиным. Понятно?

Иванов побледнел, но кивнул:

— Понятно, Лаврентий Павлович. Сделаем.

Берия закрыл папку и повернулся ко мне:

— Англосаксы в своих вашингтонских кабинетах всерьез думают, что объявили нам полную, удушающую экономическую блокаду, — он хитро, по-чекистски прищурился, глядя на дымящие внизу паровозы, и плавно указал рукой на узловую станцию спешно строящейся железнодорожной ветки. — Они там, в Белом доме, без устали строчат новые санкционные списки, расширяют запреты КоКом, думая, что заперли Советов за железным занавесом и лишили нас технологий. А в это время...

Лаврентий Павлович сделал театральную паузу и победно, открыто ухмыльнулся, глядя на железнодорожные пути, где под плотным, глухим оцеплением автоматчиков внутренних войск МГБ мерно и слаженно разгружался очередной тяжелый, прибывший с запада эшелон.

— ...А в это время лучшие промышленные заводы Рура, Йены и Оберкохена гонят нам бесконечные составы с самым передовым оборудованием по новым, долгосрочным государственным контрактам, — продолжил Берия, и в его негромком, глуховатом голосе отчетливо прорезалось искреннее, глубокое торжество прагматичного технократа, переигравшего противника. — Швейцарские банкиры в тихих банках Цюриха исправно переводят немецкие марки на счета подставных латиноамериканских и европейских фирм, которые наши люди открыли строго по твоим спискам и подсказкам из будущего. Немецкие концерны зубами, мертвой хваткой цепляются за наши сибирские заказы — для них эта работа стала единственным спасением от неминуемого послевоенного экономического кризиса, банкротства и повальной безработицы. Для официального Парижа, Бонна и Лондона по накладным они везут через границу обычное мирное текстильное оборудование, станки для легкой промышленности и безобидные гидравлические прессы. А на нашей закрытой узловой станции в Бресте чекисты аккуратно, в три смены перегружают в глухие, опечатанные вагоны прецизионные вакуумные насосы от Leybold, чистейший промышленный аргон в баллонах от BASF и сложнейшую, уникальную измерительную оптику от Carl Zeiss.

Это была чистая, абсолютная, неоспоримая правда. Наш масштабный, дерзкий план сработал без сучка и задоринки, перевернув всю мировую диспозицию. Объединенная Германия, ставшая семнадцатой союзной республикой, не просто не легла тяжелой, разорительной обузой на и без того напряженный советский бюджет, как того опасались некоторые старые партийные функционеры в Москве. Она добровольно, со свойственным этой нации энтузиазмом и педантичностью отдала Советскому Союзу весь свой колоссальный, накопленный десятилетиями инженерный, промышленный и научный потенциал. И, что самое главное, это совершенно не походило на рабский, подневольный труд побежденных, озлобленных людей под дулами автоматов. Это было взаимовыгодное, честное соавторство.

Чуть в стороне от гигантских строительных котлованов, карьеров и грохочущих камнедробилок, в живописном, вековом сосновом бору, укрывающем берег реки от ветров, раскинулся совершенно непривычный, чуждый и удивительный для суровой Сибири жилой поселок. Стройные, ровные ряды аккуратных двухэтажных деревянных коттеджей брусчатого типа и добротных кирпичных домов, тщательно выложенные серой брусчаткой дорожки, образцовая, почти хирургическая чистота, подстриженные газоны и идеальный порядок.

Это был первый, пилотный «немецкий городок» для иностранных специалистов Спецкомитета. Тысячи высококлассных инженеров, физиков, химиков, проектировщиков и технологов из Дрездена, Лейпцига, Франкфурта и Эссена добровольно, подписывая контракты, ехали за Уральский хребет вместе со своими семьями, женами и детьми. Сталин и Берия выполнили мои условия безупречно, с истинно имперским размахом: немецким кадрам предоставили шикарное, невиданное для этих мест снабжение по первому спецразряду, отдельные просторные дома, школы с обучением на родном немецком языке для их детей и такие должностные оклады, о которых в разоренной, голодной и зависимой от американских подачек Западной Европе они не могли даже мечтать.

Их никто не контролировал конвоем, не загонял в лагерные бараки и не заставлял гнуть спину в колхозах — им дали великую, осязаемую научно-техническую цель, искреннее человеческое уважение и стабильную работу на десятилетия вперед. Вековой, отточенный немецкий порядок органично, без швов соединился с русским имперским масштабом и волей к победе.

Берия уехал на совещание с руководителями стройки, а я остался на смотровой площадке. Я достал из кармана блокнот и начал обходить территорию, проверяя соответствие моим стандартам.

У следующего котлована меня ждал инженер Мюллер из Carl Zeiss. Он был взволнован:

— Герр Владимир, у нас проблема. Бетон не соответствует спецификации. В ваших расчетах указано: марка пятьсот, а они используют четыреста.

Я подошел к бетономешалке и взял пробу. Действительно, качество было ниже требуемого. Я вызвал начальника участка:

— Товарищ Петров, почему бетон не соответствует спецификации?

Петров развел руками:

— Товарищ Государственный советник, у нас нет бетона марки пятьсот. Мы заказали, но поставка задерживается...

— Тогда остановите работы до поставки, — сказал я. — Я не позволю строить завод на некачественном фундаменте. Понятно?

Петров кивнул, но было видно, что он недоволен. Остановка работ — это потеря времени, а время — деньги.

Но я знал: если мы построим на некачественном фундаменте, через год всё рухнет. И тогда потеряем не дни, а годы.

Вечером я вернулся в свой барак — простой деревянный домик, где я жил вместе с другими инженерами. Я не требовал особых условий — я был одним из них. Рабочие уважали меня за то, что я не выделялся, не требовал привилегий.

За ужином ко мне подошел профессор Шмидт из Carl Zeiss. Он был взволнован:

— Герр Владимир, у нас конфликт с советскими инженерами. Они не понимают, почему мы требуем такую чистоту в цехах. Они говорят, что это не стройка, а больница.

Я усмехнулся:

— Профессор, я знаю. Завтра я проведу совещание. Объясню им, что мы строим не обычный завод, а предприятие микроэлектроники. Здесь чистота — это вопрос качества продукции. Иначе через два года мы получим не процессоры, а дорогие кирпичи.

Шмидт кивнул, но было видно, что он сомневается:

— Герр Владимир, они не поймут. Они привыкли работать по-другому.

— Тогда я объясню им так, чтобы они поняли, — жестко сказал я.

На следующий день я собрал всех инженеров — и советских, и немецких — в штабе стройки. Я встал перед ними и сказал:

— Товарищи, господа. Мы строим не обычный завод. Мы строим предприятие микроэлектроники. Здесь чистота — это не прихоть, это необходимость. Пыль, попавшая на кремниевую пластину, может уничтожить весь чип. Один микрон пыли — и миллионы рублей потеряны. Поэтому я требую: полная чистота в цехах, обязательная спецодежда, ежедневная уборка. Кто не согласен — может уехать. Но те, кто останется, будут работать по немецким стандартам. Понятно?

Советские инженеры переглядывались. Было видно, что они недовольны. Но они знали: если я скажу Берии — они полетят не в Москву, а в Магадан.

— Понятно, товарищ Государственный советник, — тихо сказал главный инженер Иванов.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда начинаем работать.

Ко мне подошел профессор Шмидт:

— Герр Владимир, вы, такой молодой, уже генерал и государственный советник?

Я улыбнулся:

— Профессор, возраст — это не всегда мудрость. Иногда мудрость приходит через опыт. А у меня опыта больше, чем вы думаете.

Шмидт посмотрел на меня внимательно, потом кивнул:

— Я понимаю, герр Владимир. У вас есть секреты. Но я не спрашиваю. Я просто работаю.

— И правильно делаете, — кивнул я.

Я посмотрел в окно. Над Сибирью уже взошла луна, освещая заснеженные сосны. Где-то там, в Москве, Сталин и Берия планировали следующие шаги. Где-то там, в Вашингтоне, Эйзенхауэр думал, как отомстить. Где-то там, в Германии, немцы строили новые заводы.

Но я был здесь. В Сибири. Я строил будущее.

Через два года мы запустим первый советский RISC-процессор. Через три года — первый спутник. Через семь лет — первый человек в космосе.

И я буду там.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»