Глава 3. Тевтонский заслон.

ГЛАВА 3.

Дождливый, промозглый вечер седьмого сентября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года навсегда вошел во все закрытые мировые учебники высшей дипломатии и геополитики как «Боннское чудо наоборот». Накануне решающих, финишных выборов во второй Бундестаг по всей территории Федеративной Республики Германии прокатилась невиданная, оглушительная волна уничтожающих разоблачений. Тайные информационные каналы, ювелирно выстроенные гением Лаврентия Берии и оперативным чутьем молодого Маркуса Вольфа, сработали с точностью хронометра швейцарских гвардейцев. Огромные валютные запасы, которые мы так вовремя и изящно аккумулировали на секретных счетах в первой фазе нашей игры, полностью окупили себя: подкупленные редакторы, выкупленные за наличные доллары типографские мощности и ночные курьеры сработали без единого сбоя.

В редакции крупнейших, авторитетных западных газет Рурского бассейна — промышленных гигантов, кормивших половину Европы, — лавиной утекли подлинные, скрепленные гербовыми печатями секретные протоколы соглашений Конрада Аденауэра с Белым домом. Из этих документов, отпечатанных на плотной американской бумаге, черным по белому следовало: действующий федеральный канцлер добровольно, за спиной собственного народа соглашался на вечный, кабальный раскол Германии. Более того, он подписывал согласие на превращение ФРГ в беззащитный, передовой ядерный полигон Соединенных Штатов, предназначенный для выжигания в первые часы гипотетической войны с Советами.

Утро двенадцатого сентября в Бонне, временной столице побежденной, разорванной надвое страны, пахло гарью спешно сожженных в дворовых печах американского посольства документов, кислым привкусом дешевого суррогатного кофе и холодным, липким потом резидентов ЦРУ. Информационная атомная бомба, которую мы через реанимированного Курта Шумахера сбросили на немецкий электорат, вызвала тектонический сдвиг плит европейской истории.

Публикация подлинных протоколов Аденауэра о превращении Вестфалии и Баварии в ядерную мишень Пентагона в один миг лишила Христианско-демократический союз последних шансов на политическое выживание. Немецкая нация, всё ещё отчетливо помнящая удушливые кошмары ковровых бомбардировок сорок пятого года, изголодавшаяся по национальному единству, потрясенная стремительным послевоенным процветанием восточных соседей и грандиозными сибирскими стройками, о которых трубило радио, вынесла свой окончательный, беспощадный вердикт. ХДС с треском, со стальным грохотом похороненных иллюзий проиграл эти выборы.

Новым канцлером стал лидер коалиции национального спасения — харизматичный, исхудавший в гитлеровских застенках, но теперь невероятно энергичный Курт Шумахер. Его, уже умиравшего от инсультов и гангрены, советская кремлевская медицина Спецкомитета буквально вытащила с того света, вовремя снабдив секретными препаратами и методиками из будущего. Его министром по общегерманским вопросам стал легендарный Якоб Кайзер — человек, чей авторитет среди рабочих был непререкаем. Переход власти в Бонне был абсолютно легитимным, чистым и безупречным с точки зрения конституционного права самой ФРГ. Западная демократия захлебнулась собственными правилами игры.

Я стоял у огромного, во всю стену панорамного окна Аппарата Верховного комиссара СССР в Карлсхорсте. За стеклом серые струи сентябрьского дождя омывали черные кузова припаркованных «ЗиСов» и бронетранспортеров. Я задумчиво слушал, как из тяжелого, обтянутого радиотканью и обшитого лакированным темным деревом трофейного радиоприемника Telefunken разносится глуховатый, но стальной, уверенный, истинно прусский голос нового канцлера Германии. Динамик слегка вибрировал от басов:

— Граждане единой Германии! Оккупационный кошмар, разделивший наши семьи, наконец-то окончен.

Шумахер говорил твердо, без тени сомнения, чеканя каждое слово, словно вбивал тяжелые кованые гвозди в крышку гроба всей западной гегемонии в Старом Свете:

— Сегодня ночью в Берлине мной и законным руководством Восточных земель официально подписан исторический Акт о полном и безоговорочном воссоединении немецкой нации. Отныне нет разделенных границ. Мы провозглашаем создание единого государства. Руководствуясь волей нашего народа к миру, безопасности и вечному процветанию, мы официально обратились к Верховному Совету Союза Советских Социалистических Республик с прошением о включении объединенной Германии в состав СССР. На правах семнадцатой союзной республики, со статусом широчайшей национальной автономии, сохранения наших традиций и уклада. Наша цель — вечный, нерушимый союз двух великих народов под защитой сибирского порядка и восточной мощи!

В аппаратной Карлсхорста на мгновение повисла тишина. Было слышно только, как остывают лампы в радиопередатчиках. Она нарушалась лишь легким, сухим шорохом атмосферных радиопомех. Офицеры связи, увешанные наушниками, застыли у своих пультов, боясь сделать лишний вздох, взглянуть друг на друга или на меня.

— Товарищ Государственный советник, Москва на проводе! Спецкомитет Лубянки! Первое главное управление! — внезапно рявкнул дежурный майор. Его голос сорвался на фальцет, он лихорадочно вытянулся в струну, едва не задев фуражкой низкий потолок, и протянул мне массивную черную трубку аппарата ВЧ-связи, из которой уже доносился характерный гул далекого московского коммутатора.

Я подошел к столу, взял трубку и плотно прижал её к уху. Из динамика, сквозь тысячи километров телефонных проводов, донесся сухой, торжествующий, вибрирующий от невероятной, почти демонической энергии голос Лаврентия Павловича Берии:

— Ворон? Слышал речь канцлера? Наши доктора из Четвертого управления не зря перевели на него тонну дефицитных ампул. Валюта, которую ты нам вытащил, парень, окупилась за одну эту ночь! Верховный Совет СССР только что на экстренном заседании единогласно утвердил закон. Семнадцатая ленточка на государственном гербе отныне наша, Володя. Давай отмашку войскам. Операция «Тевтонский заслон» — пошли!

— Есть пошли, Лаврентий Павлович, — спокойно, без лишнего пафоса, как и подобает человеку, знающему финал этой партии наперед, ответил я.

Я аккуратно положил тяжелую трубку на рычаги и медленно повернулся к замершему рядом, массивному командующему Группой советских оккупационных войск в Германии. Генерал армии смотрел на меня круглыми от напряжения глазами, сжимая в руке не зажженную папиросу.

— Товарищ генерал армии, заводите моторы, — тихо произнес я. — Время пошло. Включайте станции подавления.

То, что произошло в следующие несколько часов на дорогах Европы, навсегда вошло в закрытые, засекреченные учебники Академии Генерального штаба и оперативного искусства КГБ. Это не был классический прорыв вражеского фронта с артиллерийской подготовкой, дымом черных пожарищ или кровавой лобовой бойней пехотных полков. Это был безупречный, вежливый, неотвратимый и фантастический по своей логистической скорости марш-бросок колоссальной военной машины.

Тысячи новейших советских танков Т-54, чья броня сверкала под утренним проглядывающим солнцем свежей, пахнущей заводами зеленой краской, монолитной лавиной пошли по ровным, идеальным немецким автобанам на Запад. Дороги, строившиеся когда-то для блицкрига Третьего рейха, теперь принимали хозяев нового мира. Над бронетанковыми колоннами плотным, непробиваемым реактивным щитом, оглушая швейцарскую и французскую границу басовитым ревом двигателей «ВК-1», шли новейшие истребители МиГ-15.

Советские дивизии не сделали ни единого выстрела. У них не было патронов в патронниках, но был железный приказ. Они действовали строго по секретной инструкции, которую я когда-то, пункт за пунктом, выгрузил из своей памяти аналитика двадцать первого века: «Брать базы противника в плотное тройное кольцо, полностью блокировать внешнюю кабельную и радиосвязь, вежливо улыбаться на любые расспросы, держать оружие на ремне и ни в коем случае не поддаваться на провокации. Мы дома. Мы защищаем законное решение немецкого парламента».

В это же самое время в трех оккупационных зонах разворачивались три совершенно разные, но одинаково показательные картины — три реакции трех великих держав, каждая из которых говорила о своем больше, чем любые дипломатические ноты.

Французская зона: паническое бегство.

Вольф доложил по ВЧ уже через сорок минут после начала марша:

— Товарищ Государственный советник, во французской зоне творится хаос. Как только наши танки пересекли демаркационную линию у Штутгарта, французские войска начали паническое отступление. Они бросают технику, документы, даже личные вещи. Солдаты грабят собственные склады, хватают всё, что могут унести, и бегут к границе. Наши разведчики докладывают: колонны французских грузовиков движутся на запад со скоростью восемьдесят километров в час, обгоняя друг друга. Они даже не пытаются организовать оборону.

Я усмехнулся про себя. Французы всегда были самыми деморализованными из оккупантов. У них не было ни мотивации, ни веры в свою миссию. Они просто хотели домой.

— Продолжайте наблюдение, Маркус. И зафиксируйте всё: брошенную технику, документы, личные вещи. Это будет ценный трофей для нашего музея.

Через час Вольф доложил снова:

— Товарищ Государственный советник, на дороге между Штутгартом и Страсбургом наши танкисты увидели колонну брошенных французских танков АМХ-13. Рядом лежали брошенные документы, личные вещи, даже форма. Французы бежали так быстро, что даже не успели уничтожить секретные материалы. Наши солдаты подняли один из документов — это был план эвакуации французских войск, составленный еще в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Они готовились к бегству заранее.

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть. Это было именно то, что я ожидал. Французы не герои. Они прагматики. И когда они поняли, что игра проиграна, они просто ушли. Без боя. Без сопротивления. Как крысы с тонущего корабля.

Американская зона: парализованное ожидание.

В штабе американских оккупационных войск во Франкфурте царила паника. Четырехзвездочный генерал Клифтон Б. Кейс пытался связаться с Вашингтоном, но связь не работала. Его адъютант докладывал:

— Сэр, мы не можем получить приказ. Все каналы заглушены. Мы не знаем, что делать.

Генерал смотрел в окно на советские танки, которые вежливо, бампер к бампер, окружали базу. Он понимал: если он откроет огонь без приказа из Вашингтона, его повесят за развязывание мировой войны. Он ничего не мог сделать. Он просто сидел и ждал.

Американские солдаты сидели в казармах и ждали. Они не знали, что делать. Офицеры пытались связаться с вышестоящим командованием, но связь не работала. Они включали радиоприемники, но слышали только советские передачи на немецком языке. Они понимали: что-то произошло, но что именно — не знали. Они были полностью отрезаны от мира.

Когда наш полковник вошел с официальным документом, американский генерал даже не пытался торговаться. Он просто подписал приказ об эвакуации и тихо сказал:

— Вы выиграли. Чисто. Без единого выстрела. Я не думал, что это возможно. Мы ждали приказа из Вашингтона три дня. Но приказа не было.

Британская зона: пассивное наблюдение.

В британской зоне в Ганновере всё прошло гладко. Британцы до последнего смотрели на американцев. Их командующий генерал Брайан Хоррокс ежедневно связывался с американским штабом во Франкфурте, спрашивая: «Что делаем?» Американцы отвечали: «Ждем приказа из Вашингтона». Британцы ждали вместе с ними.

Когда они увидели, что американцы не стреляют, они тоже согласились. Их командующий сказал нашим офицерам:

— Мы не хотим воевать без союзников. Если Лондон молчит и Вашингтон бездействует, значит стрелять первыми будет не британская армия. Это не наша война.

Британские солдаты вели себя на удивление спокойно. Они даже не пытались эвакуироваться. Они просто сидели пили чай и ждали. Когда наши танки окружили их базу, британский офицер вышел с белым флагом и сказал:

— Джентльмены, мы не сопротивляемся. Но только если вы гарантируете нам безопасную эвакуацию и сохранение личного оружия.

Наши офицеры согласились. Британцы погрузились в поезда и уехали. Никакого сопротивления, никакой паники. Просто спокойное принятие ситуации.

Я стоял у окна и думал: три великие державы, три разные реакции. Французы — паника и бегство. Американцы — паралич и ожидание. Британцы — пассивность и подчинение. Но я знал: это только начало. Настоящая борьба — впереди. Американцы не простят. Они будут мстить — экономически, технологически, через шпионаж. И мы должны быть готовы.

В следующие часы я не спал. Я сидел в кабинете Карлсхорста, передо мной были карты, телефоны, доклады от Вольфа. Я координировал движение танковых колонн, следил за публикациями в газетах, решал проблемы с курьерами. В какой-то момент я почувствовал, что падаю — голова раскалывалась от боли, руки дрожали. Но я сжал кулаки и продолжил работать. Я не имел права упасть. Слишком много зависело от меня.

Вольф доложил:

— Товарищ Государственный советник, плохие новости. Во французской зоне генерал Антуан Бейр отказался подчиниться. Он вывел свои войска на улицы Штутгарта, пытается прорваться к границе. Наши танки заблокировали их, но он угрожает открыть огонь.

Я закрыл глаза, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать боль. Это была проблема. Французы могли всё испортить.

— Соедини меня с Парижем, — сказал я. — Напрямую с премьер-министром.

Через минуту в трубке раздался сонный голос французского премьера:

— Алло? Кто говорит?

— Это Государственный советник СССР Владимир Ворон, — спокойно произнес я на чистом французском. — Господин премьер, если ваш генерал не остановится, мы будем вынуждены применить авиацию. И тогда весь мир увидит, что Франция напала на суверенную Германию, которая официально попросила нас о помощи. Вы готовы взять на себя ответственность за Третью мировую войну?

На том конце провода повисла тишина. Потом премьер тихо сказал:

— Я свяжусь с генералом. Он остановится.

Через час Вольф доложил:

— Французы отступили. Генерал получил приказ из Парижа и подчинился.

Я кивнул. Еще одна проблема решена. Но я знал: это не последняя.

К концу дня я увидел в коридоре Карлсхорста Ульбрихта. Он выглядел сломленным. Он подошел ко мне и тихо сказал:

— Товарищ Ворон, я был неправ. Вы спасли ГДР от катастрофы.

Я посмотрел на него и жестко ответил:

— Товарищ Ульбрихт, вы не просто были неправы. Вы чуть не погубили миллионы людей своими методами. Лаврентий Павлович решит вашу судьбу. А сейчас — идите и работайте. У вас много дел — нужно интегрировать западные земли. И не вздумайте саботировать.

Ульбрихт побледнел, но кивнул и ушел. Я знал: он не простит мне этого. Но мне было всё равно. У нас не было времени на обиды.

Поздно вечером, когда операция была уже завершена, мне позвонил Сталин. Его голос был сухим, но в нем читалось удовлетворение:

— Володя, ты сделал невозможное. Ты объединил Германию без единого выстрела.

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть:

— Служу Советскому Союзу, Иосиф Виссарионович. Мы работаем.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Отдыхай, Володя. Ты заслужил.

Я положил трубку и посмотрел в окно. Над Карлсхорстом уже взошла луна, освещая серые улицы разрушенного Берлина. Где-то там, на западе, советские танки стояли бампер к бамперу с американскими, британскими и французскими. Где-то там, в Бонне, новое правительство Шумахера уже работало над интеграцией с ГДР. Где-то там, в Вашингтоне, Эйзенхауэр сидел в Овальном кабинете и думал, как отомстить.

Наша аналоговая система радиоэлектронного подавления фронтового масштаба была шедевром инженерной мысли. Спешно собранная на подземных заводах Спецкомитета на мощнейших, гигантских генераторных лампах завода Telefunken по моим эскизам и технологическим подсказкам из будущего, она намертво, до хруста выжгла весь военный эфир НАТО в Европе.

Когда советские инженеры и вывезенные немецкие специалисты впервые увидели мои чертежи, они крутили пальцем у виска — никто в пятидесятых не верил, что можно заставить радиолампы выдавать такие частоты и так ювелирно «резать» чужие каналы, обходя капризный германий и переходя сразу на технологии сверхчистого кремния, добытого из обычного кварцевого песка. Но золото из первой книги, репутация Берии и упорство Вольфа заставили заводы выдать невозможное. И теперь локаторы кругового обзора НАТО видели на экранах только густой, фосфоресцирующий белый шум, а рации сверхвысокой связи шипели ледяной мертвой пустотой.

Во Франкфурте, в огромной штаб-квартире американских оккупационных войск, весь многотысячный гарнизон США оказался заперт в собственных казармах и административных зданиях всего за какие-то сорок минут. Периметр огромной базы аккуратно, бампер к бамперу, обступили советские тяжелые танки с зачехленными орудиями и отряды немецкой народной полиции с новенькими красными повязками на рукавах.

Советский полковник в идеальной парадной форме, в сопровождении официального гражданского представителя нового общегерманского правительства Шумахера, спокойно, не торопясь вошел в кабинет американского четырехзвездного генерала, который в этот момент судорожно, матерясь, пытался настроить не работающую полевую рацию.

— Сэр, — вежливо, на чистейшем оксфордском английском языке произнес немецкий офицер, выкладывая на полированный стол официальную копию правительственной радиограммы, заверенную печатью Берлина. — На основании суверенного решения законного правительства объединенной страны, дальнейшее пребывание любых иностранных оккупационных войск на территории Германской ССР является незаконным и трактуется как интервенция. Мы глубоко благодарны вам за ваше содействие в прошлые послевоенные годы. Ваши эшелоны до портов Антверпена и Гавра уже полностью сформированы на узловых железнодорожных станциях. Зеленый коридор, снабжение сухими пайками и абсолютная безопасность эвакуации личного состава полностью обеспечены силами Красной Армии. Оружие, техника и личные вещи остаются при вас. У вас есть ровно сорок восемь часов на эвакуацию с воинскими почестями. Стрелять не советую — за забором вашей базы сейчас стоят три советских гвардейских танковых полка и батальон вооруженных немецких рабочих из профсоюзов Рура.

Аналогичная, зеркальная картина разворачивалась по всей территории вчерашней ФРГ. Британские бронетанковые части в Ганновере, французские колониальные полки в курортном Баден-Бадене — все они в одночасье оказались изолированы в глухих информационных мешках, без связи с Вашингтоном, без приказов командования и, главное, без малейшего юридического повода открывать огонь. Нажать на спусковой крючок в такой ситуации означало лично развязать Третью мировую войну, причем будучи в роли явного, грязного, зафиксированного прессой агрессора против суверенной воли самих немцев. Западные генералы, воспитанные в уважении к инструкциям, предпочли подчиниться и сохранить жизни солдат.

В Париже началась неописуемая, паническая вакханалия. Французское правительство, напуганное молчанием радиостанций из Германии, в полном составе ушло в отставку прямо посреди дня. Жители восточных департаментов Франции, помнящие танки Гудериана, штурмовали уходящие на запад поезда, бросая имущество, — в Париже все были твердо уверены, что через сутки советские Т-54 займут Елисейские поля.

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль перенес повторный, окончательный тяжелейший инсульт прямо в своем рабочем кабинете на Даунинг-стрит, 10, глядя на замолчавший аппарат прямой связи. Он успел лишь судорожно схватить за руку личную секретаршу и прохрипеть ей в лицо свои последние исторические слова: «Старый кремлевский лис... Виссарионыч... он перехитрил нас всех... Мы проиграли Европу...»

Западный мир был полностью, ментально парализован главным, сокрушительным фактором — абсолютной, железобетонной легитимностью происходящего. Против них воевали не пушки, против них воевал закон, подкрепленный стальным щитом.

К концу сентября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года последний американский солдат полностью покинул территорию Германии. На новых, свежепроверенных границах с Францией, Бельгией и Люксембургом встали монументальные, пахнущие дубом советские пограничные столбы. На них, отливая качественным металлом, гордо красовался обновленный государственный герб Советского Союза. В этом гербе к прежним шестнадцати шелковым ленточкам официально, решением Президиума Верховного Совета, добавилась семнадцатая — с золотой, каллиграфической надписью на немецком языке: «Proletarier aller Länder, vereinigt euch!»

В Берлине, в том самом маленьком, полуподвальном, уютном кафе рабочего квартала Панков, где пахло тушеной капустой, крепким табаком и свежесваренным кофе, за дальним столиком у мутного окна снова сидели Франц и его старый друг Карл. Теперь они были не разделенными врагами, а гражданами одной великой, неделимой, колоссальной страны. На деревянном столе перед ними, рядом с кружками темного пива, лежали новенькие, пахнущие свежей типографской краской, темно-красные паспорта Германской ССР с золотым союзным гербом.

Франц, приехавший из вчерашнего западного сектора, глядя сквозь чистое стекло на проезжающий по оживленной, восстанавливаемой улице тяжелый советский грузовик с литой эмблемой «ЗиС» на капоте и веселыми, поющими немецкими рабочими в кузове, тихо, качая головой, сказал:

— Знаешь, Карл... я ведь до самого последнего момента, пока эти танки не встали на автобане у Франкфурта, не верил, что Дядюшка Джо сумеет сделать это. Сумеет провернуть такое вообще без пролития крови. Это же... это фантастика.

Берлинец спокойно, снисходительно улыбнулся. Он глубоко затянулся плотным, ароматным дымом трофейной советской папиросы «Казбек», присланной родственниками с востока, и выпустил колечко дыма к низкому потолку:

— Сталин и Берия дали нам то, чего никогда в жизни не мог, да и просто не хотел давать Вашингтон, Франц. Они дали нам нашу национальную гордость, территориальное единство и настоящую, гарантированную работу. Заводы Рура, верфи Гамбурга — все они теперь куют промышленную, технологическую мощь всей огромной, раскинувшейся на два континента Империи — от Рейна и до самого Владивостока. Благодаря технологиям, которые Берия привез из Москвы, наши инженеры из Телефункен совершили чудо. Мы первыми в мире освоили очистку кремния. Мы стали главным кремниевым, индустриальным и машиностроительным сердцем этого нового мира, Франц. Нас уважают. С нами считаются. Нам больше не нужно клянчить подачки у ЦРУ.

Карл на секунду замолчал, завороженно, с затаенным дыханием глядя через окно на возвышающийся в чистом, прохладном сентябрьском небе над серым куполом Рейхстага огромный, тяжелый красный флаг. В самом его центре, рядом с золотым серпом и молотом, теперь красовался черный тевтонский орел с распростертыми крыльями — символ новой автономии.

— Да, Франц... Это билет в один-единственный конец, — Карл затушил папиросу в глиняной пепельнице. — Сталин нас отсюда уже никогда не отпустит, это надо понимать трезво. Но черт меня дери, друг мой, какой же это чертовски красивый, великий и мощный маршрут для нашей родины.

...Спустя несколько дней я стоял на монументальном, продуваемом всеми ветрами стальном мосту через великий Рейн. Я спокойно подставил лицо прохладному, резкому осеннему ветру, который весело трепал мои отросшие, непослушные светлые волосы. Внизу, тяжело перекатывая серые волны, шумела река, веками видевшая войны, а прямо передо мной немецкие рабочие в комбинезонах, работая в едином, слаженном ритме, азартно, с песнями перекрашивали бывшие пограничные будки Тризонии в новые, кумачовые советские цвета рождающейся Империи.

Я лишь сжимал перила и улыбался ветру. Пусть думают, что я просто счастливый парень, который смотрит на Рейн. Пусть не знают, какая цена стоит за каждую победу.

Мне было всего пятнадцать лет по моему новому, хрустящему паспорту, выданному Спецкомитетом. Физически я был подростком, чьи мышцы еще только формировались, но внутри этого юного тела билось жесткое, холодное сердце человека, который точно знал, как побеждать на мировых аренах. Мы только что вчистую, со счетом всухую выиграли самый главный, самый страшный командный зачет в этой жизни. Сытый, самоуверенный англосаксонский мир с треском и грохотом проиграл эту великую шахматную партию на европейской доске, даже не успев толком понять и осознать правила нашей новой, стремительной игры.

А впереди нас всех ждал суровый, титанический, сплавленный из русской воли и немецкой точности Сибирский и Тевтонский орднунг. Впереди были два года упорного, непрерывного, изматывающего и тяжелого коллективного труда конструкторских бюро и заводов. Нам нужно было окончательно подготовить железную, технологическую почву для нашей будущей космической, полупроводниковой победы и грандиозного, сокрушительного олимпийского триумфа тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в Мельбурне и Кортина-д'Ампеццо.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»