Глава 8. Сибирский орднунг на ледовых аренах.

Часть 1. Мужской ледовый триумф

Зимний стадион в Кортина-д'Ампеццо встретил нашу объединенную русско-немецкую спортивную делегацию тяжелым, низким и откровенно враждебным гулом, от которого мелко вибрировали бетонные перекрытия трибун. Бетонная чаша манежа, пахнущая свежей лакированной краской, едким чистящим средством для заливки и дорогой сибирской лиственницей, которую Спецкомитет Лаврентия Берии ушло выбил по совместному контракту с итальянскими застройщиками, была забита под самую завязку. Свободных мест на деревянных секторах не оставалось вовсе.

Избалованная, лоснящаяся буржуазная публика в тяжелых соболиных манто, шуршащих норковых шубах и холеные, заносчивые чиновники ИСУ из капиталистических стран заняли все центральные ложи. Они приехали сюда, в эти живописные, залитые ярким солнцем Доломитовые Альпы, ведомые вовсе не любовью к чистому искусству спорта. Их притащили сюда шпионские деньги, закрытые директивы ЦРУ и глухая, свинцовая злоба Холодной войны. Цель у них была одна — устроить советской ледовой армии показательную, прилюдную судейскую казнь на глазах у всей планеты, чтобы смыть позор за легитимную потерю Германии в пятьдесят третьем году.

В ложе прессы американские, британские и французские газетчики буквально брызгали слюной в хромированные микрофоны радиостанций и лихорадочно, со злым стуком колотили по клавишам пишущих машинок «Ремингтон». Они наперебой доказывали своим читателям, что наш прошлый триумф на мировом первенстве в Давосе был лишь нелепой, дурацкой «русской случайностью». Они строчили ядовитые статьи о том, что без Володи Ворона на льду вся советская школа фигурного катания — это всего лишь сырая, топорная крестьянская сила, лишенная малейшего капли европейского лоска, грации и вкуса.

Даже наши ближайшие соседи по социалистическому лагерю — чехи с поляками — в кулуарах стадиона хмуро поддакивали западникам. Сидя на трибунах в своих серых пальто, они цедили сквозь зубы, что в Давосе русским просто крупно повезло с судейскими помарками соперников, а здесь, в Италии, против настоящих профессионалов из Канады и США, их «Красная машина» неизбежно рассыплется на первом же серьезном прокате.

Перед самым началом разминки, в узком кирпичном коридоре возле судейской комнаты, я буквально наткнулся на группу чешских и польских функционеров. Они стояли, дымя дешевыми сигаретами, и негромко обсуждали шансы нашей команды, ехидно ухмыляясь. Старший из чехов, грузный мужчина с сальными усами, заметив меня в куртке ВВС МВО, снисходительно процедил:

— Ну что, молодой человек, приехали за новыми медалями? Помните, в пятьдесят третьем вам просто повезло. Но капризный альпийский лед не прощает самоуверенности. Без Ворона-старшего ваши ребята — это просто деревенские трактористы на коньках.

Я остановился. Снаружи перед ними стоял семнадцатилетний пацан, но внутри меня поднялась та самая злая, холодная и деспотичная ярость восьмидесятилетнего тренера, который за свою прошлую жизнь до две тысячи тридцать пятого года научился ставить на место любого кабинетного слизняка. Я медленно повернулся к чеху, прищурив глаза, и посмотрел на него так, что у того сигарета замерла на полпути к губам.

— Вы бы поосторожнее с трактористами, товарищ, — тихо, со свинцовой вескостью произнес я, и в моем голосе не было ни капли подростковой неуверенности. — Наш сибирский порядок, если понадобится, умеет ровнять лед вместе с теми, кто на нем стоит. Вы в пятьдесят третьем году тоже много говорили за нашими спинами. А потом наши танки ГСВГ вышли к Рейну — вежливо, легитимно и строго по закону. Так вот, сегодня на этом катке наши фигуристы сделают с вашими европейскими авторитетами ровно то же самое. Они переедут вас по законам физики. Рекомендую внимательно смотреть на табло и вовремя закрывать рот, чтобы не проглотить собственную спесь.

Чех поперхнулся дымом, а польский делегат испуганно отступил на шаг, вжимаясь в кирпичную стену. Я повернулся и пошел к нашей раздевалке, не оборачиваясь.

А в это время на судейской трибуне разворачивался совсем другой заговор. Куратор ЦРУ Майклсон, зажав под мышкой пухлую кожаную папку, спокойно, методично инструктировал судейскую панель из США, Франции и Великобритании. Его лицо было каменным, но в глазах читалась та самая холодная, расчетливая решимость профессионала, который понимает: партия проиграна, но война не окончена.

— Джентльмены, — вполголоса говорил он, жестко глядя в глаза главному арбитру ИСУ. — Лэнгли требует от вас абсолютной жесткости. Нам нужен реванш за провал нашей разведки с титановым телефоном. Русские и их новые немецкие союзники не должны получить здесь ни одного высокого балла. Придирайтесь к малейшей помарке. Ищите неровности в шагах, занижайте оценки за артистизм. Американка Тенли Олбрайт и наши одиночники обязаны забрать это золото. Если вы отдадите им лед, Вашингтон этого не забудет.

Судьи согласно и покорно кивали, пряча карандаши в карманы. Капкан был взведен. Западные арбитры приготовились топить любого, на ком нашит кумачовый герб СССР. В кулуарах судейского комитета ИСУ перед самым началом мужского одиночного турнира разыгрывалась циничная шахматная партия. Куратор ЦРУ Майклсон лично настоял на том, чтобы жеребьевка была скорректирована: объединенную советско-германскую команду пустили на лед первыми, в самой ранней группе участников.

Замысел американцев был прост и по-буржуазному прагматичен: западные стратеги искренне рассчитывали использовать наших парней как серый, блеклый и провинциальный «фон». По их плану, тяжелые и неотесанные «русские медведи» в мешковатых трико должны были послужить идеальной контрастной декорацией, на которой американские одиночники во главе с фаворитами Белого дома будут выглядеть по-королевски великолепно, изящно и недосягаемо. Капкан казался американцам безупречным. Они были уверены, что первыми же оценками зададут нижнюю планку, выше которой судейская панель наших ребят уже не поднимет.

Я вошел в нашу прохладную раздевалку. Спортсмены мгновенно подобрались, вытягиваясь в струну и ловя каждое мое слово. На лавке затягивал шнурки Тило Гутцайт, его пальцы слегка подрагивали, но взгляд был упрямым. Рядом Игорь Перцев хмуро баюкал в ладонях свои коньки, проверяя заточку лезвия большим пальцем.

— Все эти холеные скептики на трибунах сейчас жадно ждут, что мы упадем лицом в лед. Чехи и поляки шепчутся за нашими спинами, что мы — временщики, которым просто повезло. Они приехали смотреть на наши слезы. Так вот, слушай мою команду: показать им сегодня, как на самом деле работает сибирский порядок. Жестко натянуть носки, держать спину до звона в позвоночнике, голову вверх. Вышли на этот лед и разорвали их мир в клочья. Нам не нужны их судейские подачки. Мы заберем свое золото так, чтобы эти крысы в пиджаках даже пикнуть не посмели. За работу, мужики. С богом.

Мужской ледовый триумф. Тило Гутцайт.

Мужской олимпийский турнир открывал семнадцатилетний Тило Гутцайт, официально представлявший теперь Германскую ССР. Едва диктор надрывным, раскатистым и гулким эхом выкрикнул его фамилию по стадиону, как огромная чаша Кортины буквально захлебнулась в яростном, оглушительным и злом свисте. Капиталистическая публика Западной Европы, затянутая в дорогие шерстяные пальто и меха, не прощала того, что пресса уже окрестила «тевтонским предательством». Для них этот парень из Дрездена был изменником, перебежчиком и ренегатом, променявшим пресловутые «европейские ценности» под крылом НАТО на сталинский сибирский паек и закрытые лаборатории за Уралом.

В ложе прессы американские и британские репортеры уже довольно потирали руки, плотоядно оскалившись и держа пальцы на клавишах тяжелых пишущих машинок «Ремингтон». Они были заранее готовы вбить в газетные строчки вечерних выпусков разгромные, полные желчи слова: «полный крах красного немца на олимпийском льду».

Тило медленно, словно экономя каждое движение, скользнул к самому центру площадки. Лицо парня в этот миг было абсолютно белым, неподвижным и суровым, словно обтесанный ветрами дивногорский гранит, а челюсти были сжаты так сильно, что на бледных щеках явственно ходили жесткие, бугристые и напряженные желваки. Каждым нервом он чувствовал этот давящий, вибрирующий, искренне ненавидящий ритм трибун, который физически, будто свинцовая плита, прижимал его к ледовому покрытию. Ледяной, колючий воздух Кортина-д'Ампеццо обжигал легкие, заставляя молодое сердце биться в бешеном, сумасшедшем ритме.

Тило замер на синей стартовой отметке. Из-за бортика, сжав пальцами деревянные перила, я коротко, веско кивнул ему, на секунду поймав его блуждающий, воспаленный взгляд. Этот короткий контакт сработал как предохранитель. Тило глубоко, со свистом вздохнул, его плечи расправились, а спина натянулась струной. Коньки Гутцайта «М-2», рожденные в стерильных вакуумных литографических цехах секретного «Красноярска-26», замерли на синей стартовой отметке. Тишина над катком на мгновение стала звенящей, почти осязаемой.

И в ту же секунду над притихшей, замершей в ожидании ареной с ураганной, рваной, дикой и яростной силой грянули первые тяжелые, бьющие по барабанным перепонкам аккорды «Танца с саблями» Арама Хачатуряна.

Немец сорвался с места с такой бешеной, хищной и неестественной скоростью, что американский арбитр в первом ряду судейской ложи инстинктивно отпрянул назад, едва не выронив кожаный судейский блокнот ИСУ на колени. Это не был привычный для ленивых пятидесятых годов плавный, вальяжный, декоративный и неторопливый бег — это был агрессивный, ураганный штурм, ледовая атака на вылет. Набор максимального, пугающего хода занял у Тило всего три мощных, глубоких шага, от которых лед под ним со свистом и треском разлетался мелкой хрустальной крошкой.

Титановые лезвия коньков, вырезанные сибирскими лазерами в атмосфере чистого аргона, издавали на крутых, затяжных виражах странный, высокий, ни на что не похожий металлический гул, больше похожий на пение снаряда. Встроенные внутрь титанового стакана конька пьезоэлектрические датчики в реальном времени, за микросекунды, компенсировали малейшую паразитную вибрацию капризного, подтаивающего под мощными лучами прожекторов альпийского льда, намертво, словно на рельсах, удерживая фигуриста на крутом, запредельном ребре. Гутцайт шел по катку, как новейший немецкий штурмовой танк, прорывающий оборону противника.

Шла первая минута сложнейшей, перенасыщенной элементами программы. Глубокий, чистый переход на ход назад по длинной, звенящей дуге через всю центральную ось ледовой площадки. Тило жестко, до хруста в суставах, зафиксировал спину, намертво сгруппировал руки у груди и мощно, с дикой, первобытной силой толкнулся с наружного ребра левого конька. Внутренний монолог Гутцайта в этот миг отключился полностью — в его голове больше не было страха, политики и ревущего стадиона, там работали только два года адских, изнурительных тренировок в Сибири и строгие математические формулы Ворона. Прыжок!

Парень взмыл в воздух под самые стальные фермы купола манежа, вызвав дружный вздох трибун. Один оборот, второй, третий... Корпус в воздухе замер намертво по идеальной, безупречной вертикальной оси вращения, выверенной на нашей супер-ЭВМ БЭСМ-2. Это была плотная, монолитная, фантастическая группировка, в которой не было ни миллиметра лишнего зазора или люфта. Тройной лутц! Тило приземлился с сочным, тяжелым и уверенным хрустом титанового лезвия, но вместо привычного для судей, ленивого и долгого выезда по дуге он мгновенно, без единой промежуточной перебежки, без малейшей потери ураганной, прямо со скрещенных ног, снова толкнулся зубцом в лед, взмывая в воздух! Второй тройной лутц!

Каскад из двух тройных прыжков «три-три» в январе тысяча девятьсот пятьдесят шестого года — это было далеко за гранью человеческого понимания и тогдашней спортивной науки. Это была чистая, запредельная технология грядущего века, материализовавшаяся из будущего на глазах у полностью парализованных, онемевших судей. Траектория полета Гутцайта была настолько геометрически выверенной, чистой и прямой, будто её рассчитывал не живой, подверженный эмоциям и нервам человек, а жесткий, холодный и точный цифровой алгоритм. Буржуазная публика ошеломленно, испуганно притихла, свист смолк в один миг — на огромном стадионе теперь стало слышно лишь хищное, поющее титановое лезвие его коньков. А немец уже летел дальше, без единой микросекунды паузы связывая элементы в единую, стремительную и непрерывную цепь.

В середине программы, под нарастающий, грозный ритм ударных, Тило зашел на сложнейшую дорожку шагов. Перебежка, резкая, как удар хлыста, смена выпада, зубец, глубокое внутреннее ребро — лезвие со скрежетом и шипением срезало ледяную стружку, выписывая на катке безупречные, кружевные узоры. Коньки «М-2» идеально отрабатывали каждый сантиметр сложного, рыхлого покрытия.

Следом пошел молниеносный, плотный тройной тулуп, высоченное, летящее вращение с идеальной центровкой, и сумасшедший двойной аксель с пролетом через пол-площадки — Тило впечатывал титановые коньки в лед строго по радиусам, выверенным моим послезнанием XXI века. Каждый выезд после прыжка был зафиксирован так четко, жестко и монументально, словно в этот момент Тило замирал на моментальной фотографии.

Когда над Кортиной смолкли последние яростные, оглушительные и победные звуки ударов литавр, Тило Гутцайт замер в финальной, гордой позе посреди катка. Он стоял, тяжело, прерывисто дыша, а на его шее бешено и крупно билась синяя жила. Весь стадион несколько долгих, бесконечных секунд сидел в абсолютной, гробовой, оглушительной тишине, просто не в силах переварить и осознать увиденное зрелище.

Американские и британские арбитры сидели, переглядываясь между собой, их лица были каменными, но в глазах читалось то самое понимание, которое я научился распознавать у профессионалов — понимание того, что партия проиграна. Куратор американцев Майклсон в первом ряду трибуны медленно, методично сломал свою дорогую сигарету пополам. Американский план превратить наших ребят в блеклый фон с треском провалился на первой же минуте турнира.

Американский судья попробовал было по привычке потянуться к ручке выставляемого балла, чтобы занизить оценку «красному немцу», но главный арбитр ИСУ, понимая, что весь каток и тысячи зрителей видели этот безупречный, космический прокат, предостерегающе и жестко покачал головой. Против такой чистоты ложь была бессильна.

Оценки за технику на огромном световом табло заставили застывший зал дружно ахнуть:

5,9; 5,9; 5,9.

Немецкий порядок и советский расчет выдали свой первый идеальный, безупречный результат, заставив чехов и поляков на трибунах испуганно, с нехорошим предчувствием переглянуться.

Мужской ледовый триумф. Игорь Перцев.

Следом за Гутцайтом под оглушительный, победный и громоподобный рев советской делегации, размахивающей кумачовыми флагами, на лед Кортины буквально ворвался двадцатилетний ленинградец Игорь Перцев. Мой подопечный катался под монументальную, величественную, в клочья разрывающую душу «Богатырскую симфонию» Александра Бородина. Это была чистая, первозданная, глубинная русская мощь, помноженная на прецизионные, космические технологии будущего. Едва оркестр выдал из динамиков первые раскатистые, тяжелые, тревожные и давящие аккорды меди, как Игорь прямо с места, без всяких лирических па, рванул в запредельный, ураганный и яростный разбег, заставляя трибуны затаить дыхание.

У самого бортика Анатолий Тарасов азартно, до хруста потер широкие ладони, его глаза горели хищным, победным блеском:

— Смотри, Володя, как парень пошел! Наш ленинградец! Настоящий богатырь, Илья Муромец на льду! Сейчас он им покажет, где раки зимуют, в бараний рог этих чистоплюев сотрет!

Рядом Станислав Жук внимательно, прищурившись, вглядывался в каждое микродвижение Перцева, качая дорогой, тяжелой инженерной головой:

— Да, Володя, твои титановые микрорессоры — это просто космос, научная фантастика. Парень идет по катку на запредельном ходу, а коньки вообще не вибрируют, лезвие сидит как влитое. Они всю страшную отдачу от прыжка съедают, амортизируют в ноль. Американцы на своих жестких фрезерованных железках после такого плотного проката суставы годами лечить будут, инвалидами станут, а наш Игорь как по пуховому матрасу бежит.

Титановые стаканы коньков Перцева, напечатанные в Дивногорске методом послойного лазерного синтеза в атмосфере чистого, инертного аргона, на сложнейших прыжках действительно творили настоящие чудеса. Игорь заложил крутой, агрессивный вираж через всю капризную ледовую площадку, на огромной скорости перешел на ход назад-внутрь и пошел на затяжной тройной риттбергер.

Фаза отталкивания, мощнейший, взрывной выброс мышц бедра — и скрытые в металле титановые стаканы сработали как идеальные автомобильные рессоры. Толчок! Парень буквально взмыл над деревянными бортами олимпийской площадки на рекордные, немыслимые сорок сантиметров. На какую-то сюрреалистическую, пугающую и совершенно невозможную долю секунды Перцев полностью завис в воздухе в верхней мертвой точке, словно преодолевая все известные науке законы земной гравитации!

Многотысячные трибуны Кортины хором, испуганно и восхищенно ахнули, а кто-то из французских спортивных репортеров в ложе прессы даже вскочил со своего места, едва не опрокинув пишущую машинку.

В воздухе Игорь закрутился с плотностью и бешеной скоростью стального веретена. Три быстрых, кристально чистых и геометрически безупречных оборота. Приземление вышло невероятно мягким, пружинящим, без единого колебания корпуса, лишнего взмаха рук или малейшей помарки. Выехав, Игорь шел по льду, словно литая стальная статуя, демонстрируя царственную стать.

Скорость его хода по кругу была настолько бешеной, ураганной и пугающей, что западные операторы с тяжелыми пленочными телекамерами физически не успевали поворачивать свои массивные объективы, ловя в видоискатели лишь смазанный, летящий силуэт советского атлета. Это был триумф новой биомеханики.

На финальном, заключительном вращении Перцев закрутил такую сумасшедшую, свистящую скорость в низком волчке, что срезанная ледяная крошка веером полетела прямо на судейский стол, заставив арбитров ИСУ инстинктивно прикрыться блокнотами. Игорь в пух и прах разорвал капризный, подтаивающий лед Доломитовых Альп, намертво, свинцовым весом закрепив за нами абсолютное лидерство в олимпийской турнирной таблице.

Чехи и поляки на трибунах сидели с серыми, растерянными лицами, отчетливо понимая, что весь их предтурнирный кулуарный скепсис про «случайное везение русских в пятьдесят третьем году в Давосе» прямо сейчас вдребезги разбивается о железные, неоспоримые и безупречные факты сибирской технологической школы.

Когда музыка Бородина оборвалась финальным громовым ударом, стадион на секунду онемел, а затем сорвался с петель в диком восторге. Главный судья соревнований, бросив короткий взгляд на бледного Майклсона, решительно нажал клавиши пульта. На световом табло вспыхнули долгожданные оценки за технику, окончательно похоронившие надежды Нового Света:

6,0; 5,9; 5,9.

Первая олимпийская «шестерка» в истории советского фигурного катания зажглась над Альпами, знаменуя безоговорочную победу советского кремния и русской воли.

Мужской ледовый триумф. Владимир Ворон.

Закрывал мужской олимпийский разряд я. Когда я медленно, плавно, шелково и бесшумно скользнул к самому центру ослепительно белой площадки, огромный стадион Кортины накрыла такая глухая, гробовая и звенящая тишина, что в морозном воздухе было отчетливо слышно, как в ложе прессы шуршат листы судейских блокнотов и нервно кашляет кто-то на самых верхних рядах трибун. Я поднял руку, замирая в стартовой позе, и под куполом зазвучала величественная, пронзительная, переворачивающая и разрывающая душу Вторая симфония Сергея Рахманинова.

Внутри меня в ту же секунду со щелчком включился холодный, расчетливый и беспощадный режим тренера-деспота из двадцать первого века. Я физически не чувствовал естественного юношеского волнения своего семнадцатилетнего пацанского тела — я жестко, поминутно, железной волей контролировал каждую микромышцу, каждый вдох и выдох своего натренированного до звона каркаса, ведя его к абсолютному, запредельному мировому рекорду, который никто не сможет побить еще добрую половину века.

Я стоял на льду, чувствуя, как привычная тупая пульсация в висках снова накатывает — плата за «выгрузку» информации о четверных прыжках из моего будущего. Но я лишь крепче сжал коньки и улыбнулся. Никто не должен видеть. Никто не должен знать.

Разбег. Крутой, свистящий вираж по часовой стрелке через весь каток, глубокий переход на ход назад и мощнейший, акцентированный, зубодробительный толчок с самого ребра титанового конька. Четверной сальхов! Четыре стремительных, безумных, абсолютно невидимых человеческому глазу оборота в разреженном альпийском воздухе. Идеальная, хрустальная, звенящая центровка оси вращения, в которой мое тело на долю секунды превратилось в ровную, гудящую струю литой стали. И хрустально чистое, ювелирное, гроссмейстерское приземление точно на задний наружный край лезвия без малейшего колебания корпуса или спасительного касания льда свободной ногой.

Трибуны Кортины сорвались на оглушительный, безумный, первобытный крик, но я уже, даже не переводя дыхания и не гася скорости, заходил на следующий элемент. Под нарастающий, мощный рев рахманиновского оркестра — резкий толчок зубцом! Четверной тулуп! Снова четыре стремительных оборота в воздухе, безупречная, каменная фиксация корпуса на выезде. Я краем глаза видел, как американские и британские судьи в первом ряду инстинктивно, со страхом вжались в деревянный бортик, словно на них со льда летел на полном форсаже реактивный истребитель МиГ-15. Они были полностью парализованы и раздавлены этой технологической мощью.

Я смотрел на трибуны и думал: в моей настоящей жизни, в две тысячи тридцать пятом году, я бы сейчас сидел в своём пустом доме в Харбине. Смотрел бы по телевизору фигурное катание. Но того дома больше нет. Той жизни больше нет. Есть только это тело, этот лёд, эта Олимпиада. И я один несу это бремя.

А на последних секундах программы, под финальный, в клочья разрывающий стальной купол стадиона взрыв оркестра, я исполнил то, что окончательно, беспощадно и навсегда добило всю западную спортивную экспертизу и теорию биомеханики — зубодробительный, безупречный каскад из четверного прыжка и тройного акселя, который плавно, шелково и невероятно эстетично перешел в безупречный, бесконечно затяжной низкий кораблик.

Я скользил на крутых, запредельных внутренних ребрах титановых коньков «М-2», практически касаясь подтаивающего альпийского льда правым коленом, широко и царственно раскинув руки, пока переполненный зал стадиона буквально неистовствовал, содрогаясь от топота тысяч ног, свиста и криков благоговейного восторга.

Я посмотрел на трибуны и увидел Лизу. Она сидела рядом с Берией, её глаза блестели от волнения и гордости. Она знала, что я чувствую сейчас. Она знала, потому что мы прошли через это вместе.

Судейская бригада капиталистических стран во главе с бледным, как полотно, Майклсоном сидела с абсолютно белыми, безжизненными и окаменевшими лицами. Они прекрасно, отчетливо понимали, что Холодная война на этом ледовом катке проиграна ими навсегда, без права на реванш. Их пальцы сами, подчиняясь очевидному, разгромному и тотальному превосходству сибирского кремния, советского порядка и чистого человеческого гения, выставляли на световом табло высшие, абсолютные баллы:

6,0; 6,0; 6,0.

Мужское олимпийское золото и серебро официально, тяжелым свинцовым весом улетали в Москву, не оставив буржуям во всем мире ни единого, даже призрачного шанса на протесты и апелляцию. Ловушка Ворона захлопнулась окончательно.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»