Глава 7. Прибытие в Доломиты.

ГЛАВА 7.

Яркое альпийское солнце нещадно слепило глаза, снопами ослепительных фиолетовых искр и мириадами бриллиантов отражаясь от девственно-белого, хрустящего снега Доломитовых Альп. В Кортина-д'Ампеццо в эти январские дни царило то особое, рафинированное, слегка ленивое оживление, к которому давно привык этот дорогой буржуазный курорт для избранных. Здесь всё дышало большими деньгами и роскошью: глухое, сытое шуршание эксклюзивных мехов из лучших парижских ателье, тяжелый, статусный блеск золотых швейцарских хронографов на запястьях, тонкий, обволакивающий аромат кубинского табака премиальных марок и дорогой, тягучий шлейф французского парфюма.

Однако за этой сверкающей кулисой беззаботного праздника западного благополучия, как всегда в этот век, невидимо, но осязаемо присутствовала Холодная война. Вот только велась она теперь совсем по другим правилам — правилам нашего сибирского и немецкого порядка, просчитанного на полвека вперед.

На перроне небольшого горного вокзала, стараясь не привлекать лишнего внимания, дежурила плотная, натренированная группа мужчин в одинаковых серых фетровых шляпах и тяжелых драповых пальто с поднятыми воротниками. Агенты американского ЦРУ и итальянской контрразведки не сводили напряженных, покрасневших от ледяного ветра глаз с прибывающего со стороны австрийской границы международного экспресса.

Особое, пристальное внимание шпионов привлекал непривычно длинный, мощный состав, на темно-зеленых вагонах которого красовался свеже окрашенный, сияющий золотом герб Германской ССР — официальной семнадцатой союзной республики. Сборная Советского Союза прибыла на зимние Олимпийские игры тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в уникальном, невиданном прежде составе — объединенная, монолитная русско-немецкая машина, намертво спаянная общими подземными заводами, общими стратегическими целями и общим, доведенным до абсолюта пониманием железной дисциплины.

Тяжелые двери головного вагона с характерным пневматическим шипением открылись, выпустив плотный клуб белого пара. Первым на заснеженный перрон альпийского вокзала уверенно ступил высокий, широколобый и плечистый молодой человек в безупречно скроенном темно-синем пальто из плотной, дорогой мериносовой шерсти. Мне исполнилось семнадцать лет. За последние два года адской, непрерывной сибирской стройки и постоянных перелетов я окончательно вытянулся, возмужал и приобрёл безупречную, пружинистую осанку профессионального спортсмена-олимпийца.

Но из-под жесткого лакированного козырька моей кепки на рассыпанных по перрону западных шпионов смотрели холодные, чуть прищуренные глаза восьмидесятилетнего старика, умудренного опытом сотен ледовых битв. Я наконец-то вернулся в свою родную, истинную стихию. Спорт высших достижений, звенящий лед, острые коньки — это был мой настоящий дом, и здесь, на аренах Кортины, я собирался забрать долги у истории за весь свой XXI век.

— Прибыли, — негромко, едва шевельнув губами, произнес я, аккуратно коснувшись пальцем лацкана пальто, где под сукном был надежно замаскирован миниатюрный аналоговый микрофон новой конструкции.

В моем ухе в ответ едва заметно, сухо щелкнул крошечный приемник связи. Наша стационарная радиостанция высокой мощности, оперативно развернутая КГБ в Берлин-Карлсхорсте и координируемая мощнейшим вычислительным узлом через Свердловск, держала шифрованный, абсолютно защищенный канал через пол-Европы без единого сбоя. Сибирский кремний секретного «Красноярска-26» работал безупречно, обеспечивая защиту от перехвата.

Следом за мной на заснеженный перрон плотной волной потянулись наши парни. Хоккеисты Всеволода Боброва, великие советские фигуристы и лыжники шли плечом к плечу с немецкими спортсменами из Берлина, Дрездена и Карл-Маркс-Штадта, которые теперь с гордостью носили на груди крупные, вышитые золотом буквы «СССР». Лица ребят светились такой спокойной, монолитной и пугающей уверенностью в собственных силах, что канадские и американские скауты, дежурившие на вокзале с блокнотами, инстинктивно подались назад, уступая дорогу этой лавине.

Наша делегация заняла отдельное крыло отеля «Савой» — самое закрытое, с собственным входом и внутренним двором. Внизу дежурили агенты МГБ в штатском. Ни один западный журналист, ни один иностранный спортсмен не мог подойти к нам без сопровождения. Мы жили как в бункере — только свои, только русские. Немцы тоже были с нами, но они понимали: здесь правила советские.

Тарасов на вечернем собрании сказал:

— Ребята, запомните: ни с кем не разговаривать. Ни с кем не здороваться. Если кто-то подойдет — молча отходите. Мы здесь не для знакомств, мы здесь для победы.

Бобров кивнул:

— Понятно, Анатолий Владимирович. Как на фронте.

Тарасов усмехнулся:

— Хуже. На фронте враг виден. А здесь — улыбаются, а сами записывают.

Лиза подошла ко мне после собрания. Она была бледная, глаза красные от слез:

— Герр Владимир, я не могу так больше. Мы живем как в тюрьме. Я не могу выйти на улицу, не могу поговорить с кем-то. Я чувствую себя как в клетке.

Я посмотрел на нее спокойно:

— Лиза, я понимаю. Но это не тюрьма. Это защита. Если ты выйдешь на улицу, к тебе подойдут журналисты, будут задавать вопросы о политике, о Германии, о СССР. Ты не готова к этому. Никто не готов. Поэтому мы здесь, вместе. Это не изоляция — это команда.

Она кивнула, но я видел: ей тяжело. Я добавил:

— После соревнований, когда всё закончится, я лично попрошу разрешения вывести вас на прогулку по городу. Но сейчас — терпение. Ты спортсменка. Ты должна быть сосредоточена.

Она вытерла слезы и кивнула:

— Хорошо, герр Владимир. Я потерплю.

Через два часа в закрытом, полумрачном баре элитного отеля «Савой», где пахло дорогим бурбоном и шотландским торфяным виски, куратор европейского сектора ЦРУ Майклсон спокойно, методично перебирал на столе свежие, еще влажные снимки, сделанные скрытой камерой агентов на вокзале. Его лицо было каменным, но в глазах читалась та самая холодная, расчетливая решимость профессионала, который понимает: партия проиграна, но война не окончена. Напротив него, главный тренер канадской хоккейной сборной Бауэр сидел, заложив руки за спину, и внимательно смотрел на фотографии. Он не стучал кулаками по столу. Он не орал. Он просто тихо, зловеще слушал доклад.

— Майклсон, — тихо произнес Бауэр, — вы и ваши аналитики в Лэнгли еще месяц назад уверяли меня, что после их «германского маневра» пятьдесят третьего года русские погрязли в разрухе, санкциях и внутренних бунтах. Вы говорили, что они приедут сюда в рваных фуфайках. Вы посмотрите на их экипировку на снимках. Они выглядят как миллионеры с Уолл-стрит. У них пальто стоят дороже, чем вся форма моих парней.

— Дело хуже, Бауэр. Это не просто дорогая одежда, это какая-то научная фантастика, — Майклсон хмуро ткнул кончиком дорогой ручки в фотографию, где крупным планом, в высоком разрешении был запечатлен капитан нашей сборной Всеволод Бобров.

На ногах великого советского нападающего были видны непривычно матовые, хищно и агрессивно изогнутые коньки странной конструкции, лишенные привычных заклепок.

— Наши технические специалисты в порту Генуи попытались тайно, дистанционно просканировать их багаж новейшими частотными детекторами Ampex, — тихо, оглядываясь по сторонам, продолжил куратор ЦРУ. — Знаете, что произошло, Бауэр? Наша лучшая, сверхсекретная аппаратура просто сгорела. Выдала на экраны густой белый шум, задымилась и расплавилась в руках инженеров. Русские используют какую-то неизвестную нам экранировку, которой физически не может существовать в природе при нынешнем уровне радиоэлектроники. А их коньки... Наши металлурги, глядя на эти снимки, утверждают, что это чистейший высокопрочный титан. На них нет ни малейших следов швов, фрезы, штамповки или ковки. Металл выглядит монолитно, так, словно он... вырос сам по себе в лаборатории. Откуда у этих проклятых коммунистов столько титана на обычный спорт? Они делают из него лезвия.

Бауэр медленно поднял глаза от бумаг. Он не швырял стакан. Он не орал. Он просто тихо, зловеще произнес:

— Лёд всё покажет, Майклсон. Мои парни из «Китченер Ватерлоо Датчмен» на первой же минуте разнесут этих выскочек прямо у бортов. Канадцы тяжелее, агрессивнее, они выросли на замерзших озерах и играют в настоящий, жесткий канадский хоккей. Мы заберем это золото, даже если русские наденут коньки из золота.

Майклсон медленно кивнул. Он понимал: Бауэр прав в одном — лёд всё покажет. Но он также понимал: русские привезли не просто коньки. Они привезли что-то большее. Что-то, чего Запад ещё не видел. И это что-то изменит правила игры навсегда.

На следующий день я случайно столкнулся с канадским тренером Бауэром в коридоре отеля. Он смотрел на меня свысока — на этого молодого русского в генеральской шинели.

— Вы, наверное, тот самый Ворон, о котором трубят газеты? — спросил он на ломаном английском.

Я спокойно ответил:

— Да, я Ворон. А вы, наверное, тот самый Бауэр, который считает, что канадцы непобедимы.

Он усмехнулся:

— Мы не считаем. Мы знаем. Лёд покажет.

Я кивнул:

— Лёд покажет. Но помните: лёд не прощает ошибок. Ни ваших, ни наших.

Он посмотрел на меня внимательно, потом кивнул и ушел. Я видел: он недооценивает нас. И это его ошибка.

Однажды утром к отелю подъехал микроавтобус с надписью «La Gazzetta dello Sport». Итальянский журналист попытался пройти в холл, но его остановил агент МГБ.

— Извините, синьор, закрытая территория.

Журналист возмущался:

— Но это Олимпийские игры! Мы имеем право на интервью!

Агент спокойно ответил:

— Вы имеете право на интервью после соревнований. Сейчас — тренировочный процесс. Закрыто.

Журналист уехал ни с чем. Я смотрел из окна и думал: они хотят узнать, как мы тренируемся, какие у нас методы. Но они не узнают. Никогда.

Поздним январским вечером, когда официальные, регламентированные тренировки на главном олимпийском стадионе Кортины закончились и трибуны опустели, наша объединенная сборная в условиях строжайшей секретности перебралась на закрытый, удаленный каток «Мисурина».

Я стоял у деревянного борта, держа в руках тяжелый кожаный планшет с жестко закрепленными листами кальки. На них карандашом были нанесены сложные математические графики телеметрии, которые я в режиме реального времени вручную пересчитывал по формулам из своего двадцать первого века. Рядом со мной, засунув руки в карманы длинных зимних пальто и подняв воротники, стояли Анатолий Владимирович Тарасов и Аркадий Иванович Чернышев. Две глыбы, два гения, которые сейчас создавали историю.

На льду в свете тусклых прожекторов шла грандиозная, математически выверенная и фантастическая работа. Тарасов, со своим фирменным, пугающим фанатичным блеском в глазах, зычным голосом гонял хоккеистов по длинным, сложным дугам, заставляя раз за разом перестраивать траектории атаки.

Бобров, заложив крутой, немыслимый вираж на огромной скорости, издавал своими матовыми титановыми лезвиями странный, ни на что не похожий, высокий поющий звук, от которого закладывало уши. Лазерная SLM-печать из секретных бункеров Красноярска сотворила настоящее чудо: пьезоэлектрические датчики, послойно запеченные прямо внутрь титановых стаканов коньков, улавливали малейшие, микроскопические колебания льда и передавали данные на наши портативные радиостанции.

— Как лед, Сева? — зычно крикнул Чернышев, когда Бобров, тяжело и прерывисто дыша, с глухим хрустом подкатил к нашему борту.

— Аркадий Иванович, Володя... это не коньки, это какие-то крылья, — выдохнул капитан сборной, сбрасывая крагу и ладонью вытирая обильный пот со лба. — Лёд здесь, в Доломитах, жесткий, капризный, чисто европейский, крошится под шагом, а я его чувствую подошвой так, словно босиком по паркету бегу! Феноменальная чувствительность. Чуть вес на пятку переносишь — и конек сам, без лишнего усилия выносит тебя на нужный радиус, угол держит намертво. Коля Сологубов сейчас щелкнул от синей линии — шайба пошла со скоростью пушечного ядра, сетку чуть не порвал, а у него даже кисти не повело, отдачи нет. Коньки словно сами гасят всю паразитную вибрацию и отдают энергию обратно в лед, прямо в толчок!

Я молча посмотрел в свои бумажные таблицы, где ровными рядами синели цифры. Все физические параметры и коэффициенты жесткости, которые я когда-то закладывал в секретные чертежи Спецкомитета, на практике работали безупречно.

— Датчики показывают идеальный динамический баланс, — негромко, но твердо сказал я тренерам, не отрывая взгляда от кальки. — Пьезоэлементы внутри титана полностью компенсируют микронеровности и выбоины альпийского льда. Канадская тактика прямолинейного силового давления, на которую они делают ставку, против нашей новой точности и маневренности окажется абсолютно бесполезной. Ваши парни на этих коньках просто быстрее канадцев на доли секунды в каждом повороте. А в хоккее, Анатолий Владимирович, доля секунды — это чистый гол.

Чуть дальше, на освещенном дальними прожекторами пятачке арены, отдельно занимались наши фигуристы. Наша объединенная русско-немецкая группа под кураторством Володи отрабатывала сложнейшие парные элементы. Молодая, амбициозная пара из Берлина как раз заходила на невероятный по тем временам, опасный выброс. Девочка взмыла в воздух, исполнив безупречный, высокий и затяжной пролет, и мягко, словно пушинка, опустилась на правое лезвие.

Присутствовавший на моем личном триумфальном чемпионате Европы пятьдесят третьего года опыт подсказывал мне: здесь, в Кортине, судейская бригада ISU — Международного союза конькобежцев, ведающего также и нашим видом спорта, — даже пикнуть не посмеет от восторга. Титановые стаканы коньков работали как микрорессоры космического века, увеличивая высоту прыжка фигуристов почти на двадцать сантиметров и полностью, безболезненно гася страшный удар при приземлении. Жесткая немецкая дисциплина, абсолютная точность исполнения и советская спортивная ярость слились в один безупречный, монолитный прокат.

Анатолий Тарасов внимательно посмотрел на лед, где хоккеисты в одно касание, на бешеной скорости разыгрывали идеальную, геометрически выверенную комбинацию «веера», разрезая оборону соперника как нож масло. Он тихо, с хищной, предвкушающей победу усмешкой произнес:

— Ну что, Володя... Буржуи ведь в своих газетах пишут, что мы приехали сюда просто кататься ради участия. Они ждут от нас обычной крестьянской силы, прямолинейности, политруков с наганами в раздевалке и тяжелых деревянных клюшек образца тридцатых годов. Они понятия не имеют, что мы им привезли.

— Пусть ждут, Анатолий Владимирович, — я со стуком закрыл тяжелый кожаный планшет и посмотрел на крупные, яркие альпийские звезды, алмазами блестевшие над темными вершинами Доломитовых Альп.

Внутри меня мой 80-летний старик-тренер довольно, хищно улыбался, потирая ментальные руки.

Когда Тарасов и Чернышев ушли, я остался один у бортика. Я смотрел на лед, на следы коньков, которые оставляли мои парни, и думал: это только начало. Через четыре года — Олимпиада в Скво-Вэлли, в США. Там будет вдвое сложнее — враждебная среда, давление ЦРУ, попытка дисквалификации. Но теперь у нас есть то, чего не было в Кортине: спутниковая связь, твердотельные процессоры, немецкая точность. Мы не просто выиграли — мы задали новые правила игры. И теперь Запад будет вынужден играть по ним.

Завтра начнется турнир. И наш сибирский, полупроводниковый порядок они запомнят на всю оставшуюся жизнь. «Красная Машина» полностью готова к выходу на лед. И мы заберем это золото себе.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»