В нашем доме было всего шесть книг.

В первую очередь, Библия. Еще две – комментарии к ней. В маме погибла писательница памфлетов: она твердо знала, что печатное слово порождает разлад и смуту. Наш дом жил не по светским законам, и мать была убеждена, что влияние светских источников знаний мне навредит.

Я спрашивала, почему нам нельзя заводить новые книги, и она отвечала: «Беда с книгами в том, что ты не поймешь, что в них, пока не станет слишком поздно».

«Поздно для чего?» – думала я.

Я начала читать книги втайне – по-другому было никак. Всякий раз, перелистывая страницы, я задавалась вопросом, тот ли самый это раз, когда станет слишком поздно. Преобразит ли меня навсегда последний глоток, словно питье из пузырька Алисы, словно волшебное зелье доктора Джекила и мистера Хайда, или таинственная жидкость, навек связавшая судьбы Тристана и Изольды?

В мифах, легендах, сказках (и всех производных от них историях) как форма, так и размер приблизительны и могут меняться. Скажем, форма и размер сердца, в котором доселе возлюбленный может стать презираемым, а ненавистный – любимым. Поглядите, что происходит в шекспировском «Сне в летнюю ночь», когда волшебные капли Пака превращают Лизандра из беспринципного бабника в преданного супруга. В шекспировском мире магическое зелье изменяет не объект желания – женщины какими были, такими и остаются, – а вот мужчина вынужден увидеть их новыми глазами.

В той же пьесе Титания ненадолго влюбляется в дурня-ткача, ради шутки награжденного ослиной головой – но шутка эта ставит под сомнение саму реальность. Правда ли мы видим то, что нам кажется? Правда ли мы любим так, как нам кажется?

Расти сложно. Странным образом, даже вырастая физически, мы, кажется, продолжаем расти эмоционально – где-то становимся больше, а где-то сжимаемся: одни части нашей личности развиваются, другие же нужно отпустить… Стоит только потерять гибкость, как мы становимся неподходящего размера для того мира, в котором живем.

Раньше во мне было столько злости, что ее бы хватило, чтобы заполнить собой целый дом. Я испытывала невыразимое отчаяние, словно Мальчик-с-пальчик, вынужденный прятаться под стулом, чтобы его не затоптали.

Помните, как Синдбаду удалось одурачить джинна? Он открывает бутылку, откуда вылетает гигантский джинн и грозится его убить. Тогда Синдбад, играя на тщеславии соперника, заключает пари: такой огромный джинн никак не сможет влезть обратно в бутылку! Но стоит только джинну вернуться в бутылку, как Синдбад затыкает горлышко пробкой, и джинн остается в заточении до тех пор, пока не научится хорошим манерам.

Юнг, в отличие от Фрейда, любил сказки за то, что они рассказывают нам кое-что о природе человека. Порой – и нередко – мы обнаруживаем в себе часть переменчивую и мощную: колоссальная волна гнева может погубить и нас, и остальных, этот гнев угрожает разрушить всё вокруг. Мы не можем договориться с этой мощной, неистовой частью самих себя до тех пор, пока не обучим ее хорошим манерам – что означает загнать ярость обратно в бутылку и показать, кто здесь на самом деле у руля. Не подавить, но отыскать вместилище. В психотерапии функцию вместилища, контейнера для всего, что мы не осмеливались выпустить наружу (потому что оно вселяет ужас или вырывается наружу слишком часто, оставляя нашу жизнь в руинах), выполняет терапевт.

Сказки учат тому, что стандартного размера не существует: это иллюзия промышленной эпохи, доставляющая немало хлопот фермерам, которые пытаются поставлять в супермаркеты овощи одинаковой формы и веса… Нет, размер, конечно, штука точная, но в то же время подверженная изменениям.

Легенды о богах, что являются в человеческом обличье – масштабированные в своей божественной силе до размеров человека, – это еще и рассказы о том, что нельзя судить по внешности – ведь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Мне кажется, что быть собственному миру по размеру и осознавать, что и ты, и твой мир – величины отнюдь не постоянные – ценный ключ к пониманию того, как следует жить.

Миссис Уинтерсон, слишком большая для собственного мира, угрюмо и неуклюже забивалась под самые нижние его полки. Лишь изредка она взрывалась, и тогда над нами нависала ее исполинская фигура. А затем – поскольку это было бессмысленно, никому не нужно и разрушительно (по крайней мере, так казалось) – она снова поверженно съеживалась.

Я небольшого роста, поэтому люблю истории о маленьких людях, недооцененных простаках – но речь в них идет не только о противостоянии размеров. Вспомните, например, сказку «Джек и бобовый стебель» – вроде бы о глупом, большом, уродливом великане и хитром, шустром малыше Джеке. Нестабильным элементом сказки оказывается стебель, выросший из боба в гигантское дерево, по которому Джек вскарабкался, чтобы попасть в замок. Стебель – это мост между мирами, непредсказуемый и удивительный. А позже, когда великан гонится за Джеком, мост, то есть бобовый стебель, приходится срочно срубить. Всё это приводит меня к мысли о том, что стремление к счастью, которое также можно назвать жизнью, наполнено удивительными временными составляющими – мы оказываемся там, куда и думать не могли добраться, обогатившись по пути, но оставаться там мы не можем, ведь мир этот нам не принадлежит, и мы не должны допустить, чтобы он столкнулся с тем миром, в котором для нас есть место. Бобовый стебель придется срубить. Но значительные богатства из «другого мира» можно пронести в наш: так, Джек захватил с собой волшебную арфу и гусыню, несущую золотые яйца. Все «приобретения» подстроятся под наши форму и размер – в точности так же, как принцы-лягушки и крохотные принцессы принимают более подходящую для нашего мира форму, чтобы жить здесь с нами.

Так что размер имеет значение.

В романе «Какого пола вишня» (1989) я вывела героиню, которую назвала Женщиной-собакой: это великанша, которая живет на Темзе. Она страдает, потому что слишком велика для своего мира, – еще одна отсылка к моей матери.

Шесть книг… Моя мать не хотела, чтобы книги попали ко мне в руки. Ей никогда не приходило в голову, что это я попаду в их объятия, спрячусь в них для большей сохранности.

Раз в неделю миссис Уинтерсон отправляла меня в Аккрингтонскую публичную библиотеку за новой стопкой детективов. Да, нелогично, но кто и когда замечал отсутствие логики в собственных поступках? Ей нравилось, как пишут Эллери Куин и Реймонд Чандлер, – а когда я осмеливалась напомнить ей о том, что «вся беда с книгами (рифмуется с „интригами“) в том, что ты не поймешь, что в них, пока не станет слишком поздно», она отвечала: «Если заранее знать, что скоро появится труп, то не очень страшно».

Мне разрешали читать биографии королей и королев, исторические книги, но ни за что и никогда – художественную литературу. В этих-то книгах и крылась беда…

Каменное здание Аккрингтонской публичной библиотеки с ее прекрасным книжным фондом опиралось на фундамент из ценностей века саморазвития и достижений. Помещение достроили только в 1908 году на средства фонда Карнеги. Снаружи здание украсили барельефными портретами Шекспира и Мильтона, Чосера и Данте. Внутри положили плитку в стиле модерн и установили огромные витражи, которые радовали глаз назидательными изречениями типа «Бережливость и труд к успеху ведут».

В библиотеке было много классической английской литературы, среди которой иногда попадались сюрпризы – например Гертруда Стайн. Я понятия не имела, что из этих книг стоит читать и в какой очередности это следует делать, поэтому двигалась в алфавитном порядке. Слава богу, на английском фамилия Джейн Остин начинается с первой буквы алфавита.

Одной из шести домашних книг неожиданно оказалась «Смерть Артура» Томаса Мэлори. Этим красивым изданием с иллюстрациями раньше владел мамин дядя – богемный и образованный человек, брат ее матери. Поэтому книга сохранилась в семье, а я ее прочла.

Легенды об Артуре, Ланселоте и Гиневре, о Мерлине, Камелоте и Граале встроились в меня подобно недостающей молекуле в химическом соединении.

Легенды о Граале я использую в своей работе и по сей день. Это истории утраты, верности, поражения, узнавания, второго шанса. Сначала я откладывала книгу и пропускала страницы о том, как Персивалю, отправившемуся на поиски Грааля, однажды является искомое видение, но, поскольку он не способен задать единственно верный вопрос, Грааль исчезает. Персиваль проводит двадцать лет в странствиях по лесам, разыскивая то, что однажды уже нашел и почти держал в руках – простая на первый взгляд задача обернулась совсем непростой.

Позже, когда было тяжко в работе, когда я думала, что сбилась с пути, утратила что-то, чему даже не знала названия, именно легенда о Персивале вернула мне надежду. А вдруг и у меня будет второй шанс…

На самом деле шансов больше, чем два, намного больше. Теперь, спустя пятьдесят лет, я твердо знаю: мы никогда не прекращаем обретать и терять, забывать и вспоминать, уходить и возвращаться. Вся жизнь – это обещание второго шанса, и пока мы живы, он у нас есть – до самых последних минут.

И, конечно же, я влюбилась в легенду о Ланселоте, в историю о страстном желании и безответной любви.

Истории – штука опасная, мать была права. Книга – это волшебный ковер-самолет, уносящий в иные дали. Книга – это дверь. Ты ее откроешь. Ты в нее войдешь. Вернешься ли?

Мне было шестнадцать, когда мать почти вышвырнула меня из дома за то, что я нарушила важное правило – даже более важное, чем запрет на книги. Не просто «НИКАКОГО СЕКСА», а конкретнее: «НИКАКОГО СЕКСА С ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦАМИ СВОЕГО ПОЛА».

Мне было страшно и плохо.

Я помню, как пошла в библиотеку забирать очередные детективы. Одной из заказанных матерью книг оказалось «Убийство в соборе» Т. С. Элиота. Она почему-то решила, что это кровавая история о гадких монахах, – ей нравилось, когда в книгах писали что-то плохое о папе римском.

Книга выглядела подозрительно тонкой – детективы обычно куда объемистей, а когда я заглянула внутрь, выяснилось, что она вдобавок написана стихами. Определенно что-то не то… Я никогда не слышала о Томасе Стернзе Элиоте и подумала, что он может приходиться родственником Джордж Элиот. Библиотекарь рассказала, что это американский поэт, проживший большую часть своей жизни в Англии. Он умер в 1964 году и был лауреатом Нобелевской премии.

До сих пор я не читала поэзии – моей целью в библиотеке было пройти весь раздел «АНГЛИЙСКАЯ ПРОЗА ОТ А ДО Я».

Но сейчас…

Я прочла: «…таково мгновенье, / Но будет и другое – и оно / Пронзит вас жгучим и нежданным счастьем…»[7]

Я разрыдалась.

Читатели поглядели на меня неодобрительно, а библиотекарша устроила выволочку: в те времена в библиотеке даже чихнуть нельзя было, не то что плакать. Я вынесла книгу наружу и прочла ее целиком, сидя на ступеньках на привычном пронизывающем северном ветру.

Непривычная и очень красивая пьеса в тот день превратила мою жизнь в почти сносную. Она примирила меня с тем, что я разочаровала и эту семью, – в случае с первой моей вины не было, но приемные дети всегда винят себя. А вот вторая неудача целиком лежала на моей совести.

Я совершенно запуталась в вопросах секса и сексуальности, вдобавок была озабочена банальными жизненными проблемами: где мне жить, что я буду есть и как успешно сдать школьные экзамены.

Не было никого, кто мог бы мне помочь, но Т. С. Элиоту это удалось.

Так что когда я слышу, что поэзия – это роскошь, поэзия – это необязательный пункт, или что она нужна только представителям образованного среднего класса, или что ее не нужно преподавать в школе, поскольку в ней нет практического смысла, или что угодно столь же странное и глупое, что говорят о поэзии и ее роли в нашей жизни, я начинаю подозревать, что тем, кто это говорит, всё в жизни доставалось слишком легко. Трудная жизнь требует трудного языка – а это и есть поэзия. Вот что предлагает литература: язык, достаточно мощный, чтобы выразить всё как есть, без прикрас.

Не укрытие, а открытие.

Во многих смыслах для меня настало время уходить. Книги захватили меня, а мать захватила книги.

Я тогда работала упаковщицей на рынке: целый день в субботу и после школы по четвергам и пятницам. На заработанные деньги покупала книги, тайком проносила их в дом и прятала под матрасом.

Всякому, у кого есть стандартного размера односпальная кровать и коллекция книжек в мягких обложках, будет известно, что под матрасом умещается в один слой семьдесят две книги. Со временем кровать становилась всё выше, как у принцессы на горошине, так что я спала ближе к потолку, чем к полу.

Моя мать была по природе своей подозрительна, но и без этого было ясно, что ее дочь собирается достичь больших высот.

Однажды ночью, заглянув ко мне в комнату, она заметила краешек торчавшей из-под матраса книги. Она вытащила ее и при свете фонарика прочла название. Не повезло – это оказались «Влюбленные женщины» Дэвида Герберта Лоуренса.

Миссис Уинтерсон знала, что Лоуренс был сатанистом и порнографом, так что она вышвырнула книгу в окно и принялась обшаривать кровать, столкнув с нее меня. В окно, выходившее на задний двор, она выбрасывала одну книгу за другой. Я ловила летающие по комнате книги и пыталась их спрятать, собака норовила схватить упавший томик и сбежать, а отец в пижаме беспомощно стоял и смотрел.

Она выбросила их все, а затем взяла небольшой керосиновый обогреватель, которым мы грели ванную комнату, вышла во двор, облила книги керосином и подожгла.

Я смотрела, как они горят и полыхают. Помню, каким теплом и светом они озарили мрачную январскую ночь. Книги всегда были для меня теплом и светом.

На каждую я надевала пластиковую обложку, потому что для меня они были ценностью. А теперь они погибли.

Утром по всему двору и в переулке валялись обгоревшие кусочки страниц. Обожженные фрагменты книжной мозаики. Некоторые я подобрала.

Может, именно поэтому я пишу так, как пишу, собираю клочки, избегая непрерывного повествования. Как там у Элиота? «Эти обрывки я выудил из-под обломков…»[8]

На некоторое время я затаилась, но сделала важный вывод: всё, что находится вовне, у тебя могут отобрать в любой момент. В безопасности остается лишь то, что внутри.

Я принялась заучивать книги наизусть. Мы всегда заучивали длинные отрывки из Библии; кажется, у тех, кто живет в культуре устных преданий, память развита лучше, чем у тех, кто полагается на письменные тексты.

Когда-то ведение летописей было не бюрократической практикой, а формой искусства. Самые первые стихи нужно было запоминать и передавать из поколения в поколение, говорилось ли в них о победе в битве или о жизни племени. «Одиссея» и «Беовульф» – это поэмы, да, но их форма имеет практический смысл. Если вы не можете их записать, то как передадите дальше? Вы выучите их наизусть. И приметесь декламировать.

Благодаря ритму и поэтическим образам стихи легче запомнить, чем прозу, легче напеть. Но мне была нужна и проза, так что я производила на свет собственные краткие версии романов девятнадцатого века – они служили мне оберегами, и я не особо беспокоилась о сюжете.

Внутри меня жили строки, цепочки путеводных огней. У меня был язык.

Художественная литература и поэзия – это зелье, лекарство. Они лечат раны на теле воображения, оставленные столкновением с жестокой реальностью.

Я была ранена, важная часть меня была разрушена – такова была моя реальность, фактическая сторона жизни. Но по ту сторону фактов обнаруживалось то, кем я могла бы быть, как еще я умела чувствовать, и до тех пор, пока у меня находились подходящие слова, образы и истории, всё было не напрасно.

Боль. И радость. Болезненная радость, о которой писал Элиот. Впервые я испытала ее по дороге к холму за нашим домом. Длинные улицы тянулись от центра города к подножию холма. Мощенные брусчаткой улицы вели прямо к задворкам заводов.

Я огляделась: окружающая действительность не походила ни на зеркало, ни на мир. Это было место, где я находилась, но не то место, где я представляла себя. Книги погибли, но они были всего лишь предметами; то, что хранилось в них, не так-то просто было уничтожить. То, что хранилось в них, теперь было во мне, и вместе мы могли выбраться отсюда.

Стоя над грудой тлеющей бумаги и букв, от которой и на следующее утро исходило тепло, я поняла, что мне есть чем заняться.

«К черту, – подумала я. – Напишу свои собственные».