Мама учила меня читать по библейской книге Второзакония, потому что там описывается множество животных (преимущественно нечистых). Всякий раз, когда мы читали «только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта с глубоким разрезом», она рисовала всех упомянутых существ. Лошадки, зайчики и утята представлялись мне неведомыми сказочными существами – зато я много знала про пеликанов, даманов, ленивцев и летучих мышей…. Мама рисовала крылатых насекомых и птиц воздушных, но я предпочитала тех, кто жил на морском дне, – то есть моллюсков. У меня имелась отличная коллекция с пляжа в Блэкпуле. Мама использовала синие чернила для волн и коричневые для чешуйчатого краба. Омаров она рисовала красной шариковой ручкой… У Второзакония, впрочем, имелись свои недостатки: оно было полно Мерзостей и Невыразимостей. Всякий раз, когда упоминались «сын блудницы», «ятры» или «детородный уд», мама переворачивала страницу и говорила: «Оставь это Всевышнему». Однако как только она уходила, я заглядывала тайком – и была очень рада, что у меня нет ятр или уда. Это были вроде как кишки, только снаружи, и у мужчин в Библии их вечно отрезали, и они не могли ходить в общество Господне, то есть в церковь. Брр-рр…
Из книги «Не только апельсины»
Вопросами языка в семье заведовала мать. Отец толком так и не научился читать – он делал это медленно, водя пальцем по строке, поскольку бросил школу в двенадцать лет и пошел работать в доки Ливерпуля. А до того, как ему исполнилось двенадцать, никому даже не приходило в голову читать ему вслух. Его отец-пьянчуга брал маленького сына с собой в паб, причем оставлял его снаружи, а через несколько часов вываливался из дверей и неровной походкой плелся домой. О ребенке, уснувшем на ступеньках, он частенько так и не вспоминал.
Папа очень любил, когда миссис Уинтерсон читала вслух, да и я тоже. Мы усаживались, она вставала перед нами – такая близкая и пугающая одновременно.
Каждый вечер в течение получаса она читала Библию вслух, начиная с первой главы и день за днем неукоснительно продвигаясь вперед, пока не заканчивались все шестьдесят шесть книг Ветхого и Нового Заветов. Когда она добиралась до своей любимой части – Откровения Иоанна Богослова и Апокалипсиса, где всё взрывалось, а Дьявола низвергали в бездну, – то давала нам и себе неделю передохнуть и обдумать услышанное. А затем начинала заново: Бытие, глава первая. «В начале сотворил Бог небо и землю…»
Звучало как огромная работа впустую: сотворить целую планету, целую вселенную – только для того, чтобы потом разнести всё в клочья. Это, впрочем, одна из проблем буквального восприятия христианства: зачем ухаживать за планетой, если в итоге всё разлетится на куски?
Моя мать была хорошей чтицей, она читала уверенно и выразительно. Она декламировала Библию так, будто та была написана только что – может быть, так ей и казалось. У меня с детства сложилось ощущение, что заключенная в тексте сила не имеет срока давности. Слова продолжают выполнять свое предназначение.
Рабочие семьи с севера Англии привыкли постоянно слышать в церкви Библию 1611 года и по-прежнему употребляли в повседневной речи архаичные формы местоимений, так что язык этот совсем не казался нам трудным. Мне особенно нравилось выражение «Мне отмщение, Аз воздам»[5] – живущие в доме с мышами и мышеловками понимают, о чем идет речь.
В шестидесятых многие мужчины – только мужчины, не женщины – посещали вечерние школы при Мужском рабочем институте, или Институте механики, – еще одна прогрессивная инициатива родом из Манчестера. Идею «улучшения себя» тогда не считали развлечением для богатых. В то время не считалось, что все ценности относительны или все культурные произведения более или менее одинаково важны, будь то ужастики студии «Хаммер фильм» или Шекспир.
На занятиях в вечерних школах преподавали Шекспира, и никто не жаловался, что текст сложен для понимания. Да и с чего бы? Это был привычный язык Библии 1611 года. Библия короля Якова появилась в том же году, что и первая известная постановка шекспировской «Бури». В том же году Шекспир написал «Зимнюю сказку».
Полезная преемственность поколений была разрушена благими намерениями образованных чиновников, не подумавших о последствиях внедрения в массовую культуру современного, выхолощенного перевода Библии. В результате необразованные люди – мужчины вроде моего отца и дети вроде меня из обычных школ – утратили ежедневную связь с четырьмя веками истории английского языка.
Я знала многих людей старшего возраста из поколения моих родителей, которые сыпали цитатами из Шекспира, Библии и поэтов-метафизиков, вроде Джона Донна, не зная источника, переиначивая и перемешивая их между собой.
Моя мать, вечно жившая в ожидании конца света, любила встречать каждую новость, бедствие или даже удачу фразой «Не спрашивай, по ком звонит колокол…» Произносила она ее весьма подходящим замогильным тоном. Поскольку в евангелических церквях колоколов нет, я и понятия не имела, что речь идет о смерти, – до тех пор, пока не попала в Оксфорд и не обнаружила, что это искаженный отрывок из стихотворения в прозе Джона Донна, того самого, что начинается словами: «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…» и заканчивается: «…а потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол…»
Однажды папа выиграл в лотерею на работе и вернулся домой очень довольный собой. Мать спросила, какой же приз ему достался.
– Пятьдесят фунтов и две коробки «Вагон вилз».
(Огромные паршивые шоколадные печенья с фургоном и ковбоем на обертке.)
Мама ничего не ответила, так что отец поднажал: «Это же здорово. Конни, разве ты не рада?»
И она традиционно изрекла: «Не спрашивай, по ком звонит колокол…»
Так что мы не спрашивали.
У нее были и другие любимые присказки. Когда в кухне взорвалась газовая плита, пришедший мастер сообщил, что ему не нравится, как она выглядит: неудивительно, поскольку и сама плита, и стена за ней были черного цвета. Миссис Уинтерсон ответила: «Это грех пред небом, грех пред умершим, грех пред естеством»[6]. Ну какая газовая плита такое вынесет?
Ей нравилась эта фраза, она не раз применяла ее ко мне: когда какой-нибудь досужий доброжелатель спрашивал, как я поживаю, миссис У. опускала взгляд и вздыхала: «Она есть грех пред небом, грех пред умершим, грех пред естеством».
На меня это действовало даже хуже, чем на газовую плиту. Меня особенно беспокоила та часть, где говорилось об «умершем» – какого же лежащего в могиле несчастного родственника я так обидела?
Позже я выяснила, что это были строки из «Гамлета».
Или, когда возникала ситуация, требующая нелестного сравнения, моя мать и все вокруг использовали расхожую фразу: «Похожи друг на друга, как дикое яблоко на садовое».
Это реплика Шута из «Короля Лира». Есть в ней, впрочем, что-то очень северное, в том числе потому, что традиции рабочего класса – устные, а не книжные. Богатство языка закладывалось в школе, где мы механически заучивали строки, а затем творчески использовали язык, чтобы обогатить речь, сделать ее красивой и образной. Вспоминая те времена, я вижу, что наш словарный запас вовсе не был скудным. А еще мы любили образы.
Вплоть до восьмидесятых визуальная культура, телевизионная культура, массовая культура не оказывали особого влияния на северную часть страны, где сохранялись особенный диалект и оригинальный местный уклад жизни. Я уехала в 1979-м, который мало чем отличался от 1959-го. Зато когда в 1990 году мы вернулись с командой «Би-би-си», чтобы снять фильм по «Апельсинам», всё обстояло совсем иначе.
Для тех, кого я знала, книги были редкостью, а вот истории звучали повсюду, так что умение их рассказывать высоко ценилось. Даже обычный обмен репликами в автобусе неминуемо обрастал сюжетом:
– Денег у них нету, пришлось справлять медовый месяц в Моркаме.
– Вот досада! В этом Моркаме делать нечего. Разве что искупнуться разок.
– Жалко их.
– А то! Им еще свезло – медового месяца всего неделя, а вот одна моя знакомая всю замужнюю жизнь в Моркаме прожила!
Не спрашивай, по ком звонит колокол…
Моя мать тоже рассказывала истории: как они жили во время войны, как она играла на аккордеоне в бомбоубежище и как благодаря этому они избавились от крыс. Похоже, крысам нравилось звучание скрипок и пианино, но они терпеть не могли аккордеон…
О том, как она шила парашюты – все девушки воровали шелк на платья.
О том, как славно она однажды заживет, когда у нее будет свой собственный особняк – и никаких соседей. Единственное, чего она хотела от этой жизни – чтобы все оставили ее в покое. Но когда я так и сделала, она меня не простила.
Она любила истории о чудесах, быть может, потому, что ее жизнь была так же далека от чуда, как Юпитер от Земли. Она верила в чудеса несмотря на то, что ни одного ей так и не досталось. Ну разве что одно и досталось, но это была я. А она не знала, что чудеса не всегда то, чем кажутся на первый взгляд.
Я была чудом в том смысле, что могла бы вытащить ее из этой жизни и перенести в другую, которая пришлась бы ей очень по душе. Ничего подобного так и не произошло, однако это вовсе не значит, что произойти не могло. Я усвоила жестокий урок: следует видеть, чем ты обладаешь, осознавать, что ты в буквальном смысле слова держишь в руках сейчас. Мы всегда думаем, что заветное чудо, которое всё изменит, где-то там, далеко, но зачастую оно рядом с нами. А иногда чудо – это мы. Мы сами.
Ее любимыми историями о чудесах были библейские истории наподобие насыщения народа пятью хлебами и двумя рыбами – возможно, потому, что у нас никогда не было достаточно еды, – и библейские рассказы из иллюстрированных журналов.
А мне особенно нравилась история про Великана Аллилуйя: в нем было восемь футов роста, но благодаря молитвам верующих он съежился до шести.
И еще были истории про появление из ниоткуда мешков с углем или лишнего фунта в вашем кошельке, как раз когда он вам позарез нужен.
А вот истории о воскрешении из мертвых она не жаловала. И напоминала: когда она умрет, чтоб мы не смели молитвами возвращать ее на этот свет.
Свои похоронные деньги она зашила в занавеску – по крайней мере, там они были, пока я их не стащила. В распоротом подвороте нашлась написанная ее рукой записка (она так гордилась своим красивым почерком): «Не плачьте, Джек и Джанет. Вы знаете, где я теперь».
Я тогда расплакалась. Почему мы измеряем любовь утратой?