Моей матери пришлось отсечь часть себя, чтобы отпустить меня. С тех пор моя рана так и не зажила.

Миссис Уинтерсон искусно смешивала правду и обман. Она выдумала для меня множество дурных матерей: падших женщин, наркоманок и алкоголичек, охочих до мужчин. Моей родной матери досталась тяжелая ноша, и я взвалила ее на себя, желая защитить ее и в то же время стыдясь.

Хуже всего было не знать правды.

Меня всегда интересовали истории с переодеваниями, с персонажами, которых принимают за кого-то другого, истории обретения имен и узнавания. Как тебя узнают? Как ты узнаешь сам себя?

Главного героя «Одиссеи» во всех приключениях и дальних странствиях призывают помнить о возвращении. Возвращение домой – это и есть настоящее путешествие.

Когда Одиссей добирается до Итаки, на острове беспокойно: буйные женихи не дают прохода его жене. Происходят два события: Одиссея узнает по запаху пес, а жена – по шраму на бедре.

Она чует рану.

На свете есть много историй о ранах.

Кентавр Хирон, наполовину человек, наполовину конь, ранен отравленной стрелой, наконечник которой смазан кровью Лернейской гидры. Поскольку он бессмертен, то не может умереть, яд обрекает его на вечную агонию. Но боль, которую причиняет ему рана, становится источником исцеления для других. Рана порождает лекарство.

Прометей, укравший у богов огонь, в наказание вынужден жестоко страдать: каждое утро орел садится ему на бедро и выклевывает печень; каждую ночь раны исцеляются, но лишь затем, чтобы мучение повторилось назавтра. Я представляю его себе – обожженный солнцем, прикованный к Кавказским горам, а кожа на животе нежная и бледная, как у ребенка.

Неверующий апостол Фома должен вложить свои персты в рану, пробитую копьем в боку Иисуса, прежде чем сможет поверить, что Иисус – тот, за кого себя выдает.

Гулливер ранен стрелой под колено, когда, завершая свои путешествия, покидает страну гуигнгнмов – добрых и умных лошадей, намного превосходящих человечество по развитию.

Вернувшись домой, Гулливер переселяется в собственную конюшню, а рана на его ноге так и не заживает. Это напоминание об иной жизни.

Одна из самых загадочных ран описана в истории Короля-Рыбака. Король – хранитель Грааля, он черпает в нем силы, но у него есть незаживающая рана. Пока она не затянется, королевство не сможет объединиться. В итоге является Галахад и исцеляет Короля наложением рук. В других версиях легенды это делает Персиваль.

Рана – это символ, однозначно истолковать его невозможно. Она может оказаться ключом к пониманию того, что означает быть человеком. Это мучительно, но в то же время ценно.

Отметим, что рана очень близка к дару: раненый получает отметину, буквальную и символическую. Рана – это знак отличия. Даже у Гарри Поттера есть шрам.

Фрейд присвоил миф об Эдипе и превратил его в историю о сыне, убившем отца и возжелавшем мать. Но это еще и история приемного ребенка, а также история про рану. Мать Эдипа, Иокаста, проткнула ему лодыжки гвоздями, сбив их вместе, чтобы он не мог уползти, а потом оставила умирать[31]. Он спасся и вернулся, чтобы убить отца и жениться на матери, не узнанный никем, кроме слепого пророка Тиресия, – тот случай, когда одна рана признает другую.

Отречься от того, что принадлежит тебе, невозможно. Даже если и попытаться, оно всегда возвращается с жаждой расплаты, мести, а может быть – и примирения.

Возвращения не избежать. Рана поведет тебя по следу. Следу крови.

Такси подъезжает к дому, и тотчас начинает идти снег. В период безумия мне снилось, что я лежу ничком на льду, а подо мной, рука к руке, губы к губам, лежу другая я, пойманная в ледяную ловушку.

Я хочу разбить лед, но готова ли я себя ранить?

Стоя под снегом, я перебираю в голове все развилки моего прошлого. Мне было суждено оказаться здесь.

Рождение – это рана, с какой стороны ни взгляни. Ежемесячное кровотечение наделялось магическим смыслом. Младенец протискивается на свет, разрывая тело матери, его крошечный череп податлив, незамкнут. Ребенок – это исцеление и открытая рана одновременно. Утрата и обретение.

Падает снег. Вот она я. Утраченная и обретенная.

* * *

Кажется, я узнаю ту, что сейчас стоит рядом со мной, словно незнакомка. Это любовь. Возврат или, вернее сказать, возвращение, имя которому – «утраченная утрата». Я не смогла разбить лед, отделявший меня от меня самой, но сумела растопить его, пусть мне и пришлось утратить твердую опору и чувство земли под ногами. Пережить неконтролируемое слияние с тем, что казалось полным безумием.

Всю жизнь рана была для меня точкой отсчета. Исцелиться означает распрощаться с определяющей меня идентичностью. Но исцеленная рана не исчезнет: шрам останется навсегда. По шраму меня всегда можно будет узнать.

Точно так же, как и мою мать: она тоже была ранена и ей точно так же пришлось строить свою жизнь вокруг выбора, совершать который она не хотела. И сейчас, вот с этого самого момента, – кто мы друг для друга? Как мы связаны? Мы – мать и дочь? Или нет?

Миссис Уинтерсон победоносно несла свою рану. Подобно средневековым мученикам, с выколотыми глазами, истекая кровью во имя Иисуса, она тащила свой крест всем напоказ. Страдание было смыслом ее жизни. Если бы вы спросили: «Зачем мы здесь?» – она бы ответила: «Чтобы страдать».

В Конце Времен жизнь может быть лишь чередой утрат.

Но другая моя мать потеряла меня, а я потеряла ее, и другая наша жизнь превратилась в ракушку на морском берегу, хранящую эхо морского прибоя.

Кем же тогда была женщина, что пришла в наш сад много лет назад, обидела и разозлила миссис Уинтерсон, а меня отправила в полет через весь коридор так, что я приземлилась уже в другой жизни?

Может, это была мама Пола, безгрешного невидимого Пола. А может, я всё выдумала, но мне так не кажется. Что бы ни случилось в тот жестокий день, события эти связаны со свидетельством о рождении, которое оказалось не моим, связаны с целой чередой последующих лет, которые привели к тому, что я открыла шкатулку – тоже своего рода судьба, – где лежали документы, подтвердившие, что у меня было другое имя, и оно было вымарано.

Я научилась читать между строк. Научилась видеть то, что скрывается по ту сторону образа.

Вспоминаю еще один эпизод из жизни в мире Уинтерсонов: на стенах у нас висела коллекция акварелей в викторианском стиле. Миссис У. унаследовала ее от матери и хотела украсить дом, как делают в обычных семьях. Но поскольку она была категорически против «кумиров и идолов» (см. книги Исход, Левит, Второзаконие и пр.), то вышла из ситуации, развесив картины лицом к стене. Нам досталась коричневая бумага, клейкая лента, стальные шляпки мебельных гвоздиков, пятна акварельной краски и бечевка. Так видела жизнь миссис Уинтерсон.

– Я взяла твою книгу в библиотеке, – сказала Энн, – еще до того, как ты мне прислала экземпляр, и призналась библиотекарше: «Это моя дочка». – «Что-что? – переспросила она, – это для вашей дочки?» – «Нет! Джанет Уинтерсон – это моя дочь». Я тобой так горжусь.

1985 год. Телефонная будка. Миссис Уинтерсон в головном платке и в ярости.

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике – и я думаю: «Почему ты мной не гордишься?»

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике – «Впервые в жизни мне пришлось заказать книгу на вымышленное имя!»

Счастливый конец – не более чем пауза. Есть три вида больших финалов: месть, трагедия и прощение. Месть и трагедия зачастую идут рука об руку. Прощение искупает прошлое. Прощение дает возможность шагнуть в будущее.

Моя мать попыталась отбросить меня подальше от собственных бед, но я приземлилась в таком невероятном месте, какое она себе и вообразить не могла.

Покинув ее тело, оставив позади единственное, что было мне знакомо, я продолжила уходить снова и снова до тех пор, пока не оказалось, что последний побег, который мне осталось совершить, – это побег из собственного тела. Но на свете существует прощение.

Вот она я.

Больше никуда не ухожу.

Я дома.