Садясь за эту книгу, я понятия не имела, что у меня получится. Я писала ее здесь и сейчас, рассказывала о прошлом и двигалась в будущее.

Я не знала, что почувствую, когда отыщу свою мать. Я до сих пор не могу это описать. Но совершенно точно могу сказать, что воссоединение в стиле телевизионной мелодрамы, овеянное розовой дымкой счастья, – неправда. Нашему обществу следует писать истории об усыновлениях иначе.

Зачастую, найдя свою биологическую семью, люди испытывают разочарование. Некоторые жалеют, что начали поиски. Другие и вовсе не ищут, потому что боятся того, что может открыться. Они боятся того, что могут почувствовать – или, что еще хуже, – того, чего они почувствовать не смогут.

Мы снова встретились с Энн за ланчем в Манчестере – на этот раз вдвоем. Я была рада с ней повидаться. У нее, как и у меня, быстрая походка, и она всё время поглядывает по сторонам, словно собака – бодро, настороженно и внимательно. У меня та же привычка.

Она немного рассказала мне об отце. Он хотел забрать меня к себе.

– Я бы ему тебя не отдала. Уж на что мы бедствовали, но у нас в доме хоть полы были деревянные.

Мне это нравится, и я смеюсь.

Потом она рассказала, как работала на фабрике «Раффлз» неподалеку отсюда. Владельцами фабрики были евреи, на ней производили сукно и габардин для «Маркс энд Спенсер».

– В то время всё делали здесь, в Британии, и качество было что надо.

Она рассказывает, что все и каждый – богач и бедняк, были у них дома деревянные полы или нет, – носили одежду, сшитую на заказ, потому что вокруг было полно швейных мастерских, пошив стоил недорого, а с тканями в Манчестере проблем не было.

Ее начальник, старик Раффлз, подыскал для нее дом матери и ребенка и обещал сохранить рабочее место, пока она не вернется.

Очень любопытно, я всегда легко сходилась с евреями, и у меня полно еврейских друзей.

– Когда тебе было три недели, я привезла тебя в Манчестер, чтобы показать город, и заказала фотографию. Ту самую, что прислала тебе.

Тот младенец, у которого на лице написано: «Пожалуйста, не надо».

Я этого не помню, но на каком-то уровне мы, наверное, помним всё.

Многого не помнит и сама Энн. Забыть – один из способов справиться с травмой. А я в трудные моменты проваливаюсь в сон. Когда я расстроена, могу уснуть практически мгновенно. Должно быть, я научилась этому, вырабатывая стратегию выживания с миссис Уинтерсон. Я спала и на крыльце, и в подвале для угля. А Энн говорит, что спит всегда плохо.

Ланч заканчивается, и я тороплюсь уйти, чтобы не уснуть на этом самом месте, прямо за столом. И не потому, что мне скучно. Я сажусь в поезд и тут же засыпаю. Значит, происходит много событий, которые я пока не в силах осмыслить.

Думаю, Энн непросто понять меня.

Думаю, она бы хотела, чтобы я позволила ей быть мне матерью. Думаю, ей бы хотелось регулярно быть со мной на связи. Но чем бы ни было удочерение, это никакое не мгновенное воссоединение семьи – ни с приемными родителями, ни с вновь обретенными.

Я выросла на романах Диккенса, в которых настоящие семьи оказываются фальшивыми, а люди становятся друг другу родными не сразу, а с течением времени, когда глубокая привязанность перерастает в любовь.

Она пристально смотрит на меня, когда мы прощаемся.

Мне тепло, но в то же время тревожно.

Что меня тревожит? О чем я тревожусь? Не знаю.

Между нашими жизнями зияет пропасть. Она всё еще расстроена тем, что узнала о мире Уинтерсонов. Она винит себя, но мне нравится быть собой нынешней – той, кем я стала, – и я бы не хотела быть кем-то другим, без книг, образования и всех тех событий, которые произошли со мной на жизненном пути. Я думаю, что мне повезло.

Как мне сказать всё это, не отвергая и не обесценивая ее чувства?

А еще я не понимаю, что я к ней испытываю. Я ударяюсь в панику, когда мои чувства неясны. Примерно как смотреться в пруд со взбаламученной водой – вместо того, чтобы подождать, пока муть уляжется, я осушаю пруд.

Это не конфликт между сердцем и разумом, не противоречие между мыслями и чувствами. Это эмоциональная матрица. И хотя я с легкостью могу жонглировать разными, часто взаимоисключающими идеями и реальностями, я терпеть не могу, когда приходится одновременно испытывать разные чувства.

Приемное детство – странная штука. Это всё и ничего сразу. Энн – моя мать. И в то же время я ее совсем не знаю.

Я пытаюсь избежать унизительных метаний между «нет ничего важнее» и «это совсем неважно». Я стараюсь уважительно относиться к своей многогранности. Мне нужно было узнать, как начиналась моя история, но теперь придется признать, что это всего лишь версия. Это правдивая история, и тем не менее она остается всего лишь одной из версий.

Я знаю, что Энн и Линда хотят принять меня в семью. Я не хочу, чтобы меня принимали, – а им с этим трудно смириться. Должно быть, я кажусь им черствой и отстраненной.

Я счастлива, что Энн не умерла, мне нравится представлять ее в окружении любящих людей. Но я не хочу входить в их круг. И я не чувствую никакой природной связи. Нет у меня ощущения: «Ух ты, это моя мама!»

Я прочла много оглушительно эмоциональных историй о воссоединении семей. Ни в одной из них я не узнала себя. Всё, что я могу сказать, это то, что я удовлетворена – вот оно, правильное слово, – удовлетворена тем, что у моей родной матери всё благополучно.

Я не смогу быть дочерью, о которой она мечтает.

Я не смогла быть дочерью, о которой мечтала миссис Уинтерсон.

Мои друзья, которых никто не усыновлял, поддерживают меня: они тоже не чувствуют, что родители были ими довольны.

Меня интересуют вопросы природы и воспитания. Я замечаю, что мне неприятно, когда Энн нелестно отзывается о миссис Уинтерсон. Да, она была чудовищем, но это было мое чудовище.

Энн приезжает в Лондон. Этого делать не стоило. На третьей встрече мы ругаемся. Я кричу на нее: «По крайней мере, миссис Уинтерсон была рядом. А где была ты?!»

Я ни в чем не виню ее и уверена, что она правильно поступила. В то же время я ужасно на нее злюсь.

Мне нужно научиться видеть и удерживать обе части одновременно. Чувствовать и то, и другое. Чувствовать всё.

В детстве Энн досталось мало любви. «У мамы не было времени на заботу. Она кормила нас и покупала одежду – так она выражала свою любовь».

Когда ее мама уже совсем состарилась, Энн осмелилась задать ей вопрос.

– Мам, а ты меня любила?

И ее мать высказалась предельно ясно:

– Да. Я тебя люблю. Больше не спрашивай.

Любовь. Трудное слово. То, чем всё начинается, и к чему мы всегда возвращаемся. Любовь. Нехватка любви. Возможность любви.

Я понятия не имею, что ждет меня дальше.