…мать бежала по улице ко мне. Посмотрите на нее – словно ангел, словно луч света, скользящий по детской коляске. Я протянула руки, чтобы поймать ее, но мне остался лишь отблеск, лишь очертания, а она исчезла, как исчезают ангелы, как исчезает свет.

Она ли это – в конце улицы, уносится всё дальше и дальше, словно звезда на расстоянии сотен световых лет?

Я всегда верила, что мы с ней увидимся снова.

Я беседовала с подругой, режиссеркой Бибан Кидрон. Она сняла фильм по «Апельсинам», мы знаем друг друга очень давно. Мы обе славились непостоянством, от которого доставалось и окружающим, и нам самим, – но с годами мы всё-таки решились на что-то вроде мирового соглашения с жизнью; не компромисс, а именно соглашение.

Мы со смехом обсуждали миссис Уинтерсон и то, какой чудовищной и невыносимой она была, но как она при этом мне подходила: мы обе ни за что не смогли бы смириться с урезанной версией жизни. Только она обратилась внутрь себя, а я наружу.

– Каким человеком ты бы стала без нее? – спросила Бибан. – Ты, конечно, была несносной девчонкой, но у тебя был стимул измениться. А представь, что ты бы осталась несносной навсегда!

Да уж… Однажды в Манчестере со мной случилось нечто странное. Я открыла выставку художниц-сюрреалисток в картинной галерее, а поздно вечером оказалась в баре в компании спонсоров.

Это был один из тех баров в подвале, где раньше стояли мусорные баки. Но распухший от денег Манчестер знал толк в алхимии и умел превращать свои отбросы в золото. Зачем хранить в подвале мешки с мусором, если можно залить его голубоватым светом, нагромоздить пирамиды из хромированных стульев, завесить страшненькие стены кривыми зеркалами и брать по двадцать фунтов за порцию «водки-мартини»?

Разумеется, это был уникальный коктейль на основе картофельной водки из дымчато-синей стеклянной бутылки, который специально для вас смешивал и ловкими движениями наливал вам лощеный гей за барной стойкой.

В тот вечер я надела пиджак и юбку от Армани в тонкую полоску, розовый жилет, туфли от Джимми Чу, кроме того – по причинам, в которые мы не станем углубляться, – кожа моя была смуглой от автозагара.

Внезапно я осознала, что жизнь в любом случае привела бы меня в этот бар. Не пиши я книг, не сумей превратить свою эксцентричность в поэзию, а гнев – в прозу, я всё равно не осталась бы неизвестно кем без денег и связей. Так или иначе я бы поставила чары Манчестера на службу собственной алхимии.

Занялась бы торговлей недвижимостью и сколотила состояние. Увеличила бы грудь, второй или третий раз вышла замуж – и жила бы в просторном приземистом доме в американском стиле: на гравийной дорожке «рэйндж ровер», на заднем дворе джакузи. Мои дети со мной бы не разговаривали.

И даже тогда я всё равно надела бы костюм от Армани и, смуглая от автозагара, пила бы бессчетные коктейли в бессчетных подвальных барах, залитых голубым светом.

Я из тех, кто скорее пойдет пешком, чем станет дожидаться автобуса. Из тех, кто поедет кружным путем, но не будет торчать в пробке. Из тех, кто считает, что любая проблема дается для того, чтобы ее решить. Я не умею стоять в очереди – скорее откажусь от того, за чем нужно стоять, – и не люблю отказы. Что значит «нет»? Либо вы задали не тот вопрос, либо спросили не того человека. Всегда можно добиться ответа «да».

– Тебе нужно услышать «да», – сказала Бибан. – В том или ином виде. Принять ту, кем ты была, примириться с предысторией. Я не знаю, почему ты до сих пор этого ждешь, но ждешь, это факт.

Я думаю, это из-за развилок. Я вижу свою жизнь как массу разветвляющихся вероятностей: вот всё, что могло бы случиться, если бы случай и обстоятельства, желание и темперамент открыли передо мной какие-то другие двери, траектории и пути.

И всё же я – это всё равно я, как среди всех небесных тел вселенной у нас только один дом: голубая планета Земля.

Можно сказать, что за последние пару лет я наконец-то добралась домой. Я так долго старалась обустроить себе дом, но с самой собой мне всегда было неуютно. Я много работала, чтобы стать главной героиней своей истории, но всякий раз, заглядывая в список перемещенных лиц, обнаруживала, что всё еще числюсь в нем. Чувство сопричастности было мне незнакомо.

Жаждать счастья? Да. Быть сопричастной? Нет.

* * *

Звонок от Рут Ренделл.

– Думаю, тебе нужно собраться и довести дело до конца. Раз ты отыскала свою мать, пора с ней повидаться. Ты уже звонила ей?

– Нет.

– Да почему же нет?

– Я боюсь.

– Было бы странно, если бы ты не боялась!

Рут и её муж Дон – два человека, на которых я всегда могу опереться. Они заботились обо мне даже тогда, когда я была шальной и неуправляемой сумасбродкой. Я доверяю Рут и (почти) всегда следую ее советам. Не в ее характере звонить и устраивать мне допрос, но она подозревала, что я уклоняюсь. Так и было. Я целый год делала всё, чтобы приблизить этот миг, а теперь тянула время.

– Так каким поездом ты поедешь?

– Ну ладно… Ладно.

Ладно. Несмотря на снегопад и на то, что в новостях рекомендовали оставаться дома, я села в поезд до Манчестера. Ночь я решила провести в гостинице, а утром приехать к Энн на такси.

Гостиница эта мне нравится, я часто там останавливалась. Провела там ночь перед похоронами отца.

Наутро, когда гроб с телом отца внесли в церковь, я сорвалась. Я не была в здании церкви тридцать пять лет – и вдруг всё вернулось и ожило. Прошлое ожило.

Когда я встала, чтобы произнести поминальную речь, то сказала: «Я сожалею не о том, какие решения принимала, а о том, что не позволяла себе чувствовать».

Именно об этом я размышляла, когда тихонько ужинала в номере.

Существует распространенная фантазия, давно опровергнутая как психоанализом, так и наукой – а поэты и мистики в нее никогда и не верили, – что мысль может существовать отдельно от чувства. Не может.

Даже когда мы объективны, мы субъективны. Даже когда мы нейтральны – мы вовлечены в процесс. Когда мы произносим: «Я думаю», – мы не выставляем чувства за дверь. Велеть кому-то не испытывать чувств – всё равно что велеть ему умереть.

Мои неудачи в области чувств были следствием того, что я намеренно подавляла их, когда они становились чересчур болезненными. Я помню, как мы с крестником смотрели «Историю игрушек 3»: я расплакалась, когда брошенный хозяйкой медведь установил в игровой комнате диктатуру и так сформулировал собственную философию выживания: «Когда ты ничей, тебе не больно».

Но мне хотелось быть чьей-то.

Когда-то я решила, что буду одиноким рейнджером, а не преданной собакой Лесси. Но мне предстояло понять, что можно быть одиночкой и в то же время хотеть кому-то принадлежать. Мы возвращаемся к тому, что жизнь неоднозначна: нельзя выбрать исключительно одно или другое, скучные бинарные оппозиции – иллюзия. Нет, приходится принимать обе стороны и держать равновесие. Так просто это написать. Так сложно воплотить.

Обиды, которые я нанесла людям, ошибки, которые совершила, ущерб, который причинила себе и окружающим, – всё это не было следствием недальновидных решений; нет, это любовь черствела и становилась утратой.

Я сижу в такси, которое выезжает из Манчестера. Я купила букет цветов. Я знаю адрес. Чувствую себя ужасно.

Звонит Сьюзи.

– Ты где?

– Сьюзи, я понятия не имею.

– Давно села в такси?

– Лет пятьдесят назад.

Манчестер утопает в роскоши и нищете. Склады и городские здания превратились в гостиницы, бары или модные жилые комплексы. Центр города шумит, блестит и сверкает – похваляясь успехом, щеголяя деньгами, – так повелось с тех пор, как он стал заводским сердцем Англии.

Но стоит проехать чуть дальше, и непостоянство манчестерской фортуны станет очевидно. Скромные ряды прочных кирпичных домов снесены, на их месте выросли обнесенные заборами многоквартирные комплексы, протянулись тупиковые улицы, вереницы гипермаркетов и залов с игровыми автоматами. Индийские продуктовые магазинчики, кажется, еще сводят концы с концами, но большинство мелких лавок заколочены, едва заметны на быстрых враждебных дорогах.

То тут то там взгляду предстают покинутые и бесхозные основательные каменные здания с вывесками «Институт механики» или «Кооперативное общество». А дальше – виадук, несколько берез, потемневшая от времени каменная стена. Остатки прошлого. Склад шин, гигантский супермаркет, реклама такси, букмекерская контора, подростки на скейтах, не знавшие другой жизни. Старики с потерянными лицами. Как мы дошли до этого?

Меня охватывает знакомый гнев – так же я чувствую себя, возвращаясь в свой родной городок в двадцати милях отсюда. Кто выделяет деньги на это издевательство над городом и зачем? Почему приличные люди не могут жить в приличных условиях? Зачем нам асфальтобетон, металлические перила, уродливые жилые здания и кластеры торговых комплексов?

Я люблю промышленный север Англии и ненавижу то, во что его превратили.

Но я знаю, что все эти мысли для меня лишь способ отвлечься. Такси притормаживает. Ну вот, Джей У., мы на месте.

Выбираюсь из машины. Ноги не идут, я в отчаянии, мне отчаянно страшно, меня подташнивает. Но Сьюзи советует проживать чувства, как бы трудно это ни было, а не игнорировать их.

Во мне поднимается истерическое желание запеть «Возрадуйтесь, святые Божьи». Но нет, это из другого детства, это о другой матери.

Дверь отворяется прежде, чем я успеваю постучаться. Передо мной стоит похожий на меня мужчина. Я знаю, что у меня есть брат по матери – должно быть, это он.

– Гэри? – спрашиваю я.

– Привет, сестренка, – отвечает Гэри.

Слышатся звуки возни, из кухни выскакивают две крохотные собачки, прыгучие, как пушистые йо-йо. С мотком бельевой веревки в руках (при температуре ниже нуля это говорит о неиссякаемом оптимизме) появляется моя мама.

Маленькая, с яркими, блестящими глазами и открытой улыбкой.

Я очень рада ее видеть.

– Думала, управлюсь со стиркой до твоего приезда, – вот ее первые слова.

Именно так выразилась бы и я сама.

Энн знает, как я живу. Я прислала ей диск с фильмом по «Апельсинам» как своего рода объяснение: «Вот что произошло, пока тебя не было». Тяготы жизни в мире Уинтерсонов вызывают в ней сострадание, а откровенное сумасшествие другой моей матери ее расстраивает. «Мне так жаль, что я тебя бросила. Я не хотела, ты же понимаешь, правда? Но мне некуда было податься без денег, а Пьер не стал бы растить ребенка от другого мужчины».

Так я и думала… но промолчала, потому что это было бы нечестно по отношению к Гэри: представьте, не успела его новообретенная сестра явиться в дом, как уже набросилась на его покойного отца.

Я не хочу расстраивать маму.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Позже, когда я рассказываю об этом Сьюзи, она заходится смехом, а затем сообщает, что это самый неподходящий ответ на свете.

– «Ничего страшного?» Положите меня на крылечке, мимо будет ехать церковный фургончик, он меня подберет. Ничего страшного!

Но это правда… Ничего страшного. Я правда ее не виню. Она сделала единственно возможное в сложившихся обстоятельствах. Я стала посланием в бутылке, которую она бросила за борт.

И я знаю, наверняка знаю, что миссис У. тоже отдала мне всё, что могла, – пусть это был мрачный дар, но небесполезный.

Моя мама – открытая и добрая женщина. Это кажется мне странным. Родительница должна быть запутанной, как лабиринт, и злопамятной. Я не знала, как объявить, что у меня есть девушка, ведь Энн уже спрашивала меня о муже и детях. Но о девушке промолчать никак нельзя.

– То есть ты не гуляешь с парнями? – спрашивает она.

Сформулировано довольно точно.

– Не вижу в этом проблемы, – добавляет Энн.

– Я тоже, – говорит Гэри.

Стойте… всё должно быть совсем не так… вот как это бывает:

Я решительно настроена сообщить миссис Уинтерсон, что влюблена. Я больше не живу дома, но хочу поделиться с ней тем, что у меня происходит. Скоро уезжать в Оксфорд, с момента разговора о счастье и нормальности прошло много времени. Вроде прошло, но я уже начинаю понимать, что время – штука ненадежная. Все эти старые поговорки о том, что «всему свое время» и «время – лучший лекарь» меняют смысл в зависимости от того, о чьем времени идет речь. Поскольку миссис Уинтерсон живет в Конце Времен, обычное время для нее почти ничего не значит. Она до сих пор негодует из-за чужой колыбели.

Она натирает ведерко для угля салфеткой с чистящим средством «Брассо». Уже начищены утки, летящие над каминной полкой, и латунные щипцы в виде крокодильчика для колки орехов. Я не знаю, с чего лучше начать, так что открываю рот и произношу: «Думаю, я всегда буду любить женщин, ну, ты понимаешь, в каком смысле…»

В этот момент варикозная вена на ее бедре лопается. Кровь хлещет вверх с силой гейзера и ударяет в потолок, оставляя там алое пятно. Я хватаю салфетки и пытаюсь остановить кровотечение… «Прости. Я не хотела тебя расстраивать…» Ее нога снова взрывается.

Она полулежит, откинувшись на спинку стула, нога покоится на недочищенном ведерке для угля. Она смотрит в потолок и молчит.

– Мам… ты как, нормально?

– Мы ведь только-только потолок побелили.

Как обернулась бы моя жизнь, если бы она ответила: «Ну, мы с твоим папой не видим в этом проблемы»?

Какой была бы моя жизнь в семье Энн? У меня бы появилась девушка? Как была бы устроена жизнь, в которой мне не нужно сражаться за право иметь девушку, за право быть собой? Я не очень-то верю в существование гена, ответственного за гомосексуальность. А вдруг я бы вышла замуж, родила детей, пользовалась бы средством для автозагара и далее по списку…

Я, должно быть, надолго умолкла, обдумывая все это.

– Может, миссис Уинтерсон была латентной лесбиянкой? – спрашивает Энн.

Я захлебываюсь чаем. Что за кощунство! Некоторые вещи нельзя допускать даже гипотетически. Но теперь, когда предположение прозвучало вслух, эта ужасная мысль ошеломляет меня. Трудно поверить в латентность миссис У. хоть в чем-нибудь: было бы здорово, если бы некоторые свои качества она могла держать в узде. Можно предположить, что она была латентной убийцей (вспомнить только ее револьвер в ящике с тряпками и щетками), но, впрочем, думаю, что всё в ней лежало на поверхности, только в надежно зашифрованном виде. Она была секретным кодом, а мы с папой так и не смогли подобрать к нему ключ.

– Я просто вспомнила, – говорит Энн, – это ее выражение: «Не позволяй мальчикам трогать себя там, внизу».

– Она боялась, что я забеременею.

Ой-ой. Зря я, наверное, это говорю, но ведь миссис Уинтерсон действительно была убежденнейшей противницей «внебрачных связей», как это тогда называли. К женщине, благодаря которой я появилась на свет, а у миссис Уинтерсон появилась я, моя приемная мать не испытывала ничего, кроме презрения.

– У меня было четверо мужей, – говорит Энн.

– Четверо?

Она улыбается. Она не осуждает ни себя, ни окружающих. Принимает жизнь такой, какая она есть.

Мой отец, шахтер небольшого роста из Манчестера, в число четырех мужей не входит.

– Ты фигурой в него, узкобедрая, а у нас всех бедра широкие, и волосы у тебя похожие, у него были чернее ночи. Очень красивый. Настоящий щеголь с модной картинки.

Мне нужно всё обдумать. У моей матери было четверо мужей. Моя вторая мать могла оказаться латентной лесбиянкой. Мой отец был щеголем с модной картинки. Многовато новостей.

– Я мужчин люблю, но без них не пропаду. Сама могу электрику развести, умею штукатурить и полку на стену повесить могу. Ни на кого, кроме себя, я не рассчитываю.

В этом мы похожи. Оптимизм и самостоятельность. Непринужденность, с которой мы относимся к собственным телам. Я всегда удивлялась, как так вышло, что я всегда любила и принимала свое тело. А теперь смотрю на нее и мне кажется, что это наследственное.

Гэри хорошо сложен, но невысокого роста. Он любит ходить пешком. Выйти в субботу после обеда прогуляться и отмахать четырнадцать миль – это для него в порядке вещей. А еще он занимается боксом. Моя семья из рабочего класса: они гордятся тем, кто они и на что способны. Они любят друг друга. Я наблюдаю за ними. Они разговаривают. Я слушаю их. Значит, я могла бы вырасти в такой семье?

Но Энн пришлось много работать, потому что Пьер бросил ее, когда мальчики были еще маленькими. Наверное, мне пришлось бы за ними присматривать. И я была бы этим недовольна.

Я вспоминаю ее запись в документах на удочерение. «Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец».

Но ее сыновья росли, считай, без отца. Да и она тоже: ее отец умер в пятидесятых.

– Нас в семье было десятеро, – рассказывает Энн. – Как мы только помещались в две спальни? И мы всегда давали деру, когда не могли заплатить за жилье. Папа приходил с тачкой и вопил: «Собирайтесь, мы уезжаем!» Мы складывали все пожитки в тачку и снимались с места. В те времена много где можно было поселиться задешево.

Я узнаю, что моя бабушка по материнской линии родила десятерых детей, двое умерли в младенчестве, четверо дожили до зрелых лет. Она всю жизнь работала, в свободное время танцевала, была чемпионкой по бальным танцам.

– И дожила до девяносто семи, – говорит Энн.

Я выхожу в ванную. Всю свою жизнь я была сиротой и единственным ребенком. А теперь выясняется, что я родом из большой шумной семьи, где танцуют бальные танцы и живут вечно.

Приезжает Линда, младшая сестра Энн. Технически она приходится мне тетей, но ей столько же лет, сколько и моей девушке, и потом, в моем возрасте обзаводиться тетками уже как-то нелепо.

– Все хотят с тобой познакомиться, – говорит Линда. – Я видела «Апельсины» по телевизору, но не знала, что это ты. Моя дочка скупила все твои книги.

Это жест доброй воли. Нам всем предстоит ко многому привыкнуть.

Мне нравится Линда. Она живет в Испании, проводит встречи независимых женских объединений и среди всего прочего преподает танцы.

– Я тихоня, – смеется она, – а вот когда мы все соберемся, тебе и слова не дадут вставить.

– Надо устроить вечеринку, – предлагает Энн. А затем внезапно, почти в стиле миссис У., произносит: «Каждое утро я открываю глаза и спрашиваю себя: „Почему я здесь?“»

Это означает не «О нет, я всё еще здесь», она всё-таки не миссис У. Нет, она спрашивает, чтобы найти ответ.

– Должен быть какой-то смысл, но нам он неведом, – отвечает Гэри. – Я люблю читать про космос.

А Линда вспоминает «Тибетскую книгу жизни и смерти» и советует Гэри ее прочесть.

Это обычный подход манчестерских рабочих: думать, читать, осмыслять. Мы могли бы оказаться в Институте механики, на общеобразовательных лекциях для рабочих, в читальном зале городской библиотеки. Я горжусь – ими, собой, нашим прошлым, нашим наследием. И мне очень грустно. Так случилось, что я здесь единственный человек с высшим образованием. Но в этой комнате все умные. Все склонны размышлять о глобальных вопросах. Подите, расскажите об этом тем, кто считает, что рабочим отвлеченные знания не нужны.

Я тоже не знаю, почему мы здесь, но как бы ни звучал правильный ответ, я возвращаюсь к тому, что сказал Энгельс в 1844 году. Мы здесь не для того, чтобы на нас смотрели «только как на объект для использования».

С ними легко говорить, пять часов пролетают незаметно. Мне пора. Нужно возвращаться в Лондон, где меня встретит Сьюзи. Я поднимаюсь, чтобы попрощаться, и чувствую слабость в ногах. Я ужасно устала.

Энн обнимает меня.

– Я всё думала, попробуешь ли ты меня отыскать. Надеялась, что захочешь найти. Я тоже хотела, но мне казалось, что инициатива в таком деле должна быть твоя.

Хочу что-то ответить, но не могу. Мысли путаются. Я едва помню поездку в такси к станции. Покупаю какую-то еду для себя и Сьюзи, ведь она целый день работала, себе беру полбутылки красного вина. Пытаюсь позвонить Сьюзи, но слова не идут.

– Почитай газету. Успокойся. Ты в шоковом состоянии.

Приходит сообщение от Энн: «Надеюсь, мы тебя не разочаровали».