«Уважаемый заявитель!

В ответ на ваш запрос относительно вышеупомянутого документа имеем сообщить, что окружной судья рассмотрел ваше обращение и вынес следующие решения:

Копия свидетельства о рождении не является копией записи в Реестре усыновленных детей.

Согласно требованиям части 8В, раздела 1.3 Правил досудебного производства необходимо, чтобы заявление и документы, удостоверяющие личность, были в обязательном порядке представлены в суд, о чем судом на бланке заявления делается соответствующая пометка. К рассмотрению принимается исключительно оригинал документа, удостоверяющего личность (не копия).

Далее обезличенная копия искомых документов может быть представлена к рассмотрению в соответствии с правилами ведения досудебного производства. Внимание: доступ к упомянутым документам не может быть предоставлен в полном объеме, материалы не допускается перенаправлять в Министерство внутренних дел.

Ввиду вышеперечисленного, вам необходимо обратиться в суд и представить оригинал удостоверения личности, а также заверенную копию выписки из Реестра усыновленных детей, содержащую связанные с вашим случаем записи».

Это всего лишь одна из страниц моей многотомной переписки с судом, в чьих архивах хранилось дело о моем удочерении.

Я умная женщина, у меня масса связей и возможностей, но судебная тяжба меня доконала. Я не знала, что такое «выписка из Реестра усыновленных детей», и мне понадобилось четыре электронных письма, чтобы это выяснить. Я понимала, что означает «обезличенная копия», но не была уверена, что это понимают другие. Неужели нельзя было написать проще – «отредактированный вариант»? А еще я задавалась вопросом: как настолько холодное и официальное письмо должны читать люди, которые с болью и волнением ищут следы своей прежней жизни?

С точки зрения суда, записи об усыновлении считаются всего лишь одним из архивов, в которых содержится информация, имеющая правовое значение. Сведения изложены мертвым и отстраненным языком закона, доступ осуществляется в соответствии с протоколом, который очень трудно соблюсти. Это не повод нанимать хорошего адвоката; это повод сделать процесс понятнее и человечнее.

Я хотела всё бросить. Я не была уверена, что вообще хотела всё это затевать.

Но мне повезло: я влюбилась в Сьюзи Орбах. У нас всё только начиналось, но ей было важно дать мне понять: я в безопасности и могу рассчитывать на ее поддержку, ведь она на моей стороне. «Мы вместе, – сказала она, – значит, у тебя есть все права». И рассмеялась открыто и громко, как смеется только она.

Я познакомилась с Сьюзи после того, как отменилось наше интервью о ее книге «Тела», в которой рассматривается, какое влияние реклама и порнография оказывают на женские тела и самооценку.

У меня тогда умер отец, так что пришлось на время отложить работу. В итоге я всё-таки написала Сьюзи – просто ради того, чтобы сказать, как мне понравилась ее книга – все ее книги. Я прочла «Жир – это феминистская проблема», когда мне было девятнадцать. Несколько раз перечитывала «Невозможность секса», обдумывала затею написать своего рода ответ – в самом широком смысле – и назвать его «Возможность любви».

Меня всегда интересовала любовь.

Сьюзи пригласила меня на ужин. За пару лет до того она разошлась с мужем – их брак продлился тридцать четыре года. У меня же после расставания с Деборой и срыва никого не было. Мне снова начинало нравиться одиночество. Но большие перемены всегда приходят внезапно. Мы провели очень хороший вечер: еда, беседа, солнце садилось в ветви букового дерева за ее спиной. Я подумала: «Грустная она какая-то». И поймала себя на мысли: а я разве нет?

Следующие несколько недель мы флиртовали с помощью букв и пикселей. Это соблазнение через электронную почту казалось мне немыслимым, ведь Сьюзи гетеросексуалка, а я давно решила не заниматься миссионерской работой среди гетеросексуальных женщин. Но что-то происходило, и я не понимала, как быть.

Я завтракала с подругой, писательницей Али Смит. Она сказала: «Поцелуй ее».

Сьюзи поехала к дочери в Нью-Йорк и обсудила ситуацию. Лианна сказала: «Поцелуй ее, мамочка».

Так мы и поступили.

Доверившись ей, я почувствовала, что могу продолжить поиски. Путь приемного ребенка всегда начинается в одиночестве. Младенец чувствует, что от него отказались, я в этом уверена. Именно поэтому не стоит возвращаться к истокам в одиночку. Кошмары и страхи возникают неожиданно и не поддаются контролю. Необходим кто-то, на кого можно опереться. Кто-то, кто будет удерживать вас в реальности. Именно это Сьюзи для меня и делала – день за днем. Друзья тоже не отставали. Если я чему и научилась в эти трудные времена безумия и розысков родителей, так это обращаться за помощью, а не строить из себя Чудо-женщину.

Я поделилась страхами с Рут Ренделл, моей подругой. Она знает меня с тех пор, как мне исполнилось двадцать шесть, – тогда она пустила меня пожить и поработать над текстами в ее коттедже. «Страсть» я написала именно там. В тот момент Рут сыграла роль матери, которой у меня не было: никогда не осуждала, безусловно поддерживала, давала выговориться, не учила и не мешала жить.

Рут – пожизненный член Палаты лордов от лейбористской партии. У нее широкий круг знакомств, и она решила мне помочь. Побеседовала от моего лица с несколькими баронессами – все они рекомендовали действовать как можно более осмотрительно.

В Великобритании меня хорошо знают, и если уж я собралась встретиться со своей родной матерью, я хотела, чтобы она встретилась со мной, а не с тем, что про меня пишут в газетах. Я приходила в ужас от мысли о том, что о моих поисках могут прознать газетчики. «Апельсины» – это рассказ от лица приемного ребенка, и все уверены, что это рассказ обо мне.

Пускай это паранойя, я считаю, что она оправдана. Однажды журналисты уже стояли лагерем у меня в саду, чтобы «разоблачить» моих любовниц: ясно, что они с удовольствием «разоблачат» еще и историю с потерянной матерью.

Так что мне не слишком хотелось действовать стандартным способом: заполнять бланк, отправлять его по почте, пересказывать свою историю сотруднику соцслужбы – обязательное требование для желающих получить доступ к закрытым записям об усыновлении в Великобритании.

Поиски усложнялись еще и тем, что до 1976 года в Великобритании соблюдалась тайна усыновления. И детям, и матерям гарантировалась пожизненная анонимность. Когда закон изменился, люди вроде меня получили возможность обратиться за оригинальным свидетельством о рождении – а может, даже и связаться с утраченными родственниками. Но публичность процедуры и необходимость придерживаться формальностей меня тяготили.

Рут свела меня с Энтони Дугласом, главой Службы поддержки и консультации при судебном отделении по вопросам семьи и детства. Он – сам приемный ребенок – выслушал меня и предложил взять поиски моей матери на себя, чтобы не привлекать внимания прессы, пока я не буду к этому готова.

Я сообщила ему имена моих родителей, которые держала в голове сорок два года – Джессика и Джон, – а также их фамилии, которые не стану здесь упоминать.

Пару недель спустя раздался звонок: мое дело об удочерении найдено! И это притом, что архивное управление Саутпорта, включая интересующий меня подвал, где хранились документы, пострадало во время наводнения. Многие бумаги были безнадежно повреждены. Я подняла глаза к небу. Миссис Уинтерсон явно прослышала, что я веду поиски, и наслала на архивный подвал наводнение.

Через неделю Энтони снова позвонил: мое дело открыли, но имена, которые я ему дала, не совпали с указанными в официальных записях.

Чье же свидетельство о рождении я нашла в ящике?

И кто тогда я?

Я решила рискнуть и, несмотря на сомнения, официально обратиться в службу Министерства внутренних дел: записаться на прием к сотруднику соцслужбы Управления записи актов гражданского состояния Саутпорта, в Ланкашире.

Сьюзи взяла отгул, чтобы поехать со мной. Мы договорились, что в назначенный день я прибуду в Лондон и встречусь с ней там, ведь перед столь важными событиями лучше провести ночь в собственной постели.

В то утро поезд, которым я хотела добраться до Лондона, отменили, а следующий еле тащился из-за неполадок с двигателем. Но если поезд замедлялся, то пульс мой частил. Вдобавок на соседнем месте расположился полузнакомый попутчик, сыпавший словами тем быстрее, чем медленнее мы ехали.

Наконец мой поезд прибыл на вокзал Паддингтон, у меня оставалось всего четырнадцать минут, чтобы попасть на вокзал Кингс-Кросс. Невозможно. Это же Лондон! Даже на такси дорога займет как минимум двадцать минут. Оставалась единственная надежда – «Вёрджин Лимобайкс», привычная мне служба мототакси.

Я выбежала из здания вокзала, большой мотоцикл уже ждал меня с заведенным двигателем. Я вскочила на заднее сиденье, мотор взревел, и мы принялись петлять по запруженным лондонским улицам. Хоть я не робкого десятка, но пришлось зажмуриться.

Восемью минутами позже я оказалась на нужной платформе, до отхода поезда оставалось три минуты. Меня встречала Сьюзи – ростом пять футов два дюйма, в замшевых ковбойских сапогах, бусах, короткой юбке, с взлохмаченными волосами и в плаще оттенка «золотой металлик» от Кельвина Кляйна. Очаровательно улыбаясь, она высовывалась из тамбура, не давая закрыться двери, слегка покровительственно флиртуя с растерявшимся проводником. Нет, она бы не позволила поезду отправиться без меня.

Я ввалилась в вагон. Раздался свисток.

И вот мы мчимся в Главное управление записи актов гражданского состояния с моим паспортом и двумя смятыми исписанными клочками бумаги: постановлением суда и справкой о состоянии здоровья младенца. Я весила шесть фунтов девять унций.

Мы со Сьюзи сидим в кабинете соцслужбы – типичный конторский интерьер, узнаваемый в любой точке мира: стол из ламинированного ДСП на металлических ножках, низкий журнальный столик, вокруг которого сгрудились уродливые стулья с ядовито-зеленой и кислотно-оранжевой обивкой на сиденьях. Шашечки ковролина на полу. Канцелярский шкаф и доска для объявлений. Большой обогреватель. Окно без занавесок.

Сьюзи – одна из самых опытных и умелых психоаналитикесс мира. Она молча улыбается мне. Пора начинать! Она на моей стороне и защитит меня, если потребуется. Я отчетливо ощущаю поддержку в ее взгляде.

Соцработница, разбирающая мое дело, оказывается дружелюбной и бойкой женщиной по имени Риа Хейворд.

Она рассказывает мне о методах защиты информации, о постановлениях, регулирующих вопросы усыновления в Великобритании, и о стандартных процедурах. Если я хочу продолжать поиски родных, понадобится соблюдать формальный протокол. Как же иначе.

Она просматривает мои бумаги, постановление суда и справку о состоянии здоровья младенца и подмечает, что мать кормила меня грудью.

– Единственное, что она смогла вам дать. Понимаете, она отдала вам то, что могла. Она была вовсе не обязана, ей было бы намного легче эмоционально, если бы она отказалась. Грудное вскармливание формирует прочную связь. Когда вам было шесть недель и она вас отдала, она простилась с частью своего тела.

Я не хочу плакать. Я плачу.

Риа протягивает мне документ с наклейкой поверх текста.

– Здесь имя вашей родной матери и имя, данное вам при рождении. Я туда не заглядывала, поскольку считаю, что усыновленная персона должна увидеть его первой.

Я поднимаюсь на ноги. Мне трудно дышать.

– Что ж, вот и всё?

Сьюзи и Риа улыбаются мне. Я беру документ и отхожу к окну. Читаю имена. А потом приходят слезы.

Я не знаю почему. Почему мы плачем? Имена на бумаге – как выбитые в камне руны.

Письмена на теле – это секретный код, видимый только при определенном освещении.

Я слышу голос Риа.

– Я консультировала сотни матерей перед передачей новорожденных на усыновление. Точно говорю, Джанет, ни одна из них не хотела этого делать. Вы были желанным ребенком, понимаете?

Нет. Я никогда не чувствовала себя желанной. Я же из чужой колыбели.

– Понимаете, Джанет?

Нет. Всю свою жизнь я ходила по одному и тому же кругу отвержения. Вышедшие книги приносили успех, но я всё равно чувствовала себя самозванкой. Пресса и критики ополчались на меня, я же отвечала на это яростным рычанием. Нет, я не верила тому, что они говорят обо мне или моей работе, потому что мои тексты всегда оставались для меня ясными, прозрачными и чистыми. Но я всегда знала, что была нежеланной.

Безрассуднее всего я любила, когда не могла рассчитывать на здоровую и устойчивую взаимность – это были романы с замужними и запутанные, сложные отношения. У меня не получалось любить, когда это того стоило, и не получалось уйти вовремя – ведь я не хотела быть слабачкой, которая не умеет любить.

Я и правда не умела любить. Если бы я смогла признаться в этом самой себе, если бы осознала, что любой человек с моей историей (точнее, моими историями: и вымышленной, и реальной) неминуемо столкнется со сложностями в любви, что тогда?

Послушайте, мы все люди. Послушайте, мы ведь предрасположены к любви. Любовь нетрудно найти, но нужно, чтобы нас ей обучили. Нам хочется встать на ноги и сделать самостоятельные шаги, но рядом непременно должен быть кто-то, кто возьмет за руку, поможет устоять, направит нас и поддержит, если мы упадем.

Послушайте, падения неизбежны. Любовь нетрудно найти, но ее нужно освоить – во всем разнообразии ее вариантов и форм. Стоять на двух ногах я научилась сама, но научиться любить не сумела.

В нас заложена способность говорить. В нас заложена способность любить. Но чтобы дать этим способностям выход, нам нужны другие люди.

В своих текстах я нашла способ говорить о любви – по-настоящему. Но способа любить я там не находила. И вот настало время перемен.

Мы со Сьюзи сидим в кабинете Риа. Сьюзи любит меня. Я хочу принять это. Хочу, чтобы у меня получалось любить. Я думаю о последней паре лет и о том, как изо всех сил пытаюсь избавиться от каменных отложений, сковавших мое сердце.

Риа улыбается, ее голос доносится откуда-то издалека. Всё кажется слишком реальным, потому что мне ужасно неловко, и в то же время слишком далеким, потому что я не могу прийти в себя. Риа улыбается.

Вы были желанным ребенком, Джанет.

* * *

В поезде по дороге домой мы со Сьюзи открываем маленькую бутылку бурбона «Джим Бим». «Эмоциональная регуляция», – говорит она. И, как всегда, уточняет: «Как ты себя чувствуешь?»

На карте нашего тела лимбическое шоссе появилось прежде тропинок нейронных связей, и за ним преимущество. Мы задуманы и созданы, чтобы чувствовать, поэтому нет на свете ни мысли, ни состояния ума, которые не сопровождались бы чувствами.

Чувств не бывает слишком много, хотя многие из нас стараются изо всех сил, чтобы чувствовать как можно меньше.

Чувствовать – страшно.

Ну, по крайней мере, мне так кажется.

В поезде стояла тишина, какая бывает в вагоне, полном измотанных за день пассажиров, которые поздним вечером возвращаются домой. Сьюзи сидит напротив меня и читает, мои ступни покоятся между ее ступней. У меня в голове вертится стихотворение Томаса Харди.

Это стихотворение я выучила, когда меня оставила Дебора, но вообще-то «навсегда всё изменивший» уход случился, когда мне было шесть недель от роду.

Так стихотворение находит слова, а слова ведут за собой чувства.

Риа выяснила, в каком суде могло до сих пор храниться дело о моем удочерении. В 1960 году жизнь протекала на местах – я думала, что придется отправиться на розыски как минимум в Манчестер, но оказалось, что мои бумаги лежали в Аккрингтоне. Пока я не уехала из города, я изо дня в день ходила мимо них.

Я написала простое письмо с вопросом, сохранилось ли дело.

Через пару недель пришел ответ: дело найдено в архиве, мой запрос о доступе к нему будет направлен на рассмотрение судьи.

Мне это не понравилось. Риа считала, что у меня есть право увидеть эти документы, хоть никто и не знает, что в них может оказаться. Иногда материалов очень много, иногда – совсем мало. Мной двигала надежда узнать хотя бы название организации, передавшей меня Уинтерсонам на удочерение, – то самое название, что было жестоко оторвано от пожелтевшей справки о состоянии здоровья младенца.

Я хотела увидеть документы. При чем тут судья, этот никому не известный, но облеченный властью мужчина? Я была в ярости, но знала уже достаточно, чтобы понять: я добралась до очень старого, радиоактивного пласта гнева.

Сьюзи улетела в Нью-Йорк и теперь околачивалась там – из-за облака вулканического пепла все полеты над Европой и Атлантикой были отменены.

Очередное письмо из суда застало меня в одиночестве. Судья постановил: «Заявителю следует заполнить стандартный бланк и подать его для нового рассмотрения».

В письме также содержался совет обратиться к адвокату.

Я присела на ступеньку заднего крыльца, снова и снова пробегая глазами письмо, как будто не умела читать. Меня потряхивало, как бывает, если случайно коснешься электрической изгороди.

Я пошла в кухню, взяла со стола тарелку и швырнула об стену. «Заявитель… стандартный бланк… повторное рассмотрение…» Я же не кредитную карточку заказываю, бессердечная ты тварь!

За то, что произошло дальше, мне ужасно стыдно, но я всё же заставлю себя об этом написать: я обмочилась.

Не знаю, почему или как это произошло. Знаю только, что потеряла контроль над мочевым пузырем. Опустилась на ступеньку, грязная и мокрая, и не могла встать, чтобы вымыться, и плакала так, как это делают те, кому ничего больше не остается.

Мне было не за что уцепиться. Я перестала быть той Джанет Уинтерсон, у которой есть свой дом, книги на полках и счет в банке; я снова стала младенцем, мне было холодно и мокро, а мамочку у меня отнял судья.

Вот я уже в сухой и чистой одежде. Я немного выпила. Звоню Риа. Она говорит: «Стандартных бланков для таких запросов не существует. И адвокат не нужен. Ерунда какая-то! Я займусь этим, Джанет. Я тебе помогу».

Той ночью, лежа в кровати, я размышляла о случившемся.

Этому судье – должно быть, опытному – неужели ему и в голову не приходило представить на минутку, каково это: стоять на краю своей жизни и заглядывать в пропасть?

Неужели так сложно было прислать мне этот «стандартный бланк» или сообщить, где его можно скачать? Неужели судья не мог поручить своему помощнику расшифровать для меня эту юридическую заумь?

Меня снова затрясло.

«Утраченная утрата» действует по своим законам, морально-этические нормы ей не указ. Меня отбросило в беспомощность, бессилие и отчаяние – и мое тело отреагировало быстрее разума. В обычной ситуации я бы смогла посмеяться над ходульными и туманными формулировками письма из мира юридического крючкотворства. А потом смогла бы разобраться с проблемой. Я не боюсь юристов и документов. Я знаю, что законы специально формулируют грозно, чтобы навести страху, даже когда для этого нет повода. Они устроены так, чтобы обычный человек почувствовал себя ущербным. Я себя ущербной не чувствую, но кто же знал, что мне доведется вновь почувствовать себя младенцем шести недель от роду?

Риа принялась наводить справки: оказалось, что за установочными встречами в ее кабинете – простыми и вселявшими уверенность – следовала столь обременительная судебная волокита, что у людей опускались руки.

Мы решили: к чему бы ни привело мое расследование, в процессе мы попробуем составить некоторые рекомендации для судов и опишем последовательность действий для клиентов, чтобы упростить для всех эту кошмарную процедуру.

Сотрудница Главного управления записи актов гражданского состояния, которая согласилась мне помочь, написала напрямую в суд, что моя личность установлена Министерством внутренних дел, что она готова засвидетельствовать это во время слушания и лично получить мое дело.

– Нет, – ответил судья. – Не по протоколу.

Я задумалась, как бы выглядел процесс, живи я за границей? Мне пришлось бы всякий раз за свой счет приобретать билет на самолет и участвовать в этой волоките на чужой земле, в гордом одиночестве? Ну, разве что я купила бы два билета? А как же, например, дети, которых после войны отправили в сиротские приюты Австралии?

Протокол куда важнее, чем жизнь человеческая…

Нам со Сьюзи назначили прием в Аккрингтонском суде.

В зале ожидания рядком сидели горестные юноши в костюмах с чужого плеча, полные надежд отмазаться от обвинений в вождении в нетрезвом виде. Девушки были при полном параде и выглядели одновременно вызывающе и испуганно. Они попали сюда по обвинению в магазинных кражах и нарушении общественного порядка.

Нас вызвали в переговорную, где адвокаты обычно беседуют со своими клиентами. Через некоторое время к нам прибыл чиновник, затюканный и несчастный. Я ему даже немного посочувствовала.

В одной руке он держал старую папку, а в другой – большой и толстый сборник судебной практики. Чиновник явно подготовился к тому, что я без боя не сдамся.

А я настолько разволновалась, увидев папку на другом конце стола – папку, в которой скрывались подробности моего происхождения, – что с трудом могла говорить. Необходимость снова и снова проживать чувства ребенка, помещенного в приемную семью, столкновение с бесстрастной и сухой буквой закона – и вот я начинаю запинаться, с трудом подбираю слова, нервничаю, делаю паузы и наконец умолкаю совсем. Я ощущаю «утраченную утрату» как физическую боль, настолько глубинную, что в моем восприятии для нее не существует ни языка, ни слов. Утрата случилась до того, как я научилась говорить, и, прикасаясь к этому опыту, я снова теряю дар речи.

Сьюзи была очаровательна, настойчива, неумолима. Растерянный чиновник сам не понимал, что он вправе нам рассказать, а что нет. Я столько всего хотела узнать – но судья, оказывается, еще не утвердил «обезличенную копию». Предполагалось, что я подпишу несколько документов и уйду, а бумаги они пришлют мне позже.

Но вот она, папка, лежит на столе… Зачем позже… Давайте сейчас.

Чиновник всё-таки согласился сообщить хотя бы название службы, передавшей меня на удочерение. Это была ценная информация. Он написал его на листе бумаги и вдобавок сделал копию оригинала, заполненного от руки чьим-то каллиграфическим почерком. Документ чуть ли не разваливался на кусочки. Всё, что чиновник вынимал из папки, было заполнено от руки и пожелтело с годами.

Есть ли там дата рождения моей матери? Это помогло бы мне ее отыскать. Он качает головой. Этого он мне сказать не может.

Ну хорошо, слушайте, моя приемная мать, миссис Уинтерсон, повторяла, что мать родила меня в семнадцать. Зная дату рождения, я могла бы начать поиски на генеалогическом сайте – но имя у нее распространенное, и, хотя я уже сузила круг вариантов до двух, мне нужно решить, какой из них выбрать. А может, они оба неверные. Это развилка. Вселенная здесь разделяется надвое. Помогите же мне!

Его бросает в пот. Он листает сборник судебной практики. Сьюзи велит мне выйти.

Я вываливаюсь через двустворчатую дверь на улицу вместе с остатками молодежи – некоторые из них выглядят дерзко и расслабленно, другие – мрачно, все курят, говорят одновременно и друг друга не слушают.

Зря я сюда пришла. Зря всё это затеяла. Зачем было это затевать?

Я снова оказываюсь перед закрытым сундуком, где лежит «Роял Альберт», под которым спрятаны бумаги, а еще глубже – чужое свидетельство о рождении. Кем же была та женщина, что однажды постучала в нашу дверь и до того перепугала миссис Уинтерсон, что та потом и плакала, и злилась?

Когда я возвращаюсь в переговорную, Сьюзи уже вытянула из чиновника обещание узнать у дежурного судьи, какие документы из папки он имеет право нам показывать, а какие нет. Придется вернуться через сорок пять минут.

Мы усаживаемся за столик открытого кафе, где чай наливают в большие кружки, и я вдруг понимаю, что раньше на месте этого заведения с бургерами и жареной картошкой был «Палатин», любимое пристанище миссис У. Гренки с фасолью и смутные картинки моих будущих миссионерских подвигов.

– Мне пришлось тебя выгнать, чтобы ты помолчала, – говорит Сьюзи. Я смотрю на нее с изумлением. Мне казалось, что за всё время я не проронила ни слова.

– Не помнишь, что ты несла? Какую-то бессвязную ерунду. Бедняга совсем запутался!

Что значит «несла»? В голове у меня пусто – не просто пусто, а абсолютно пусто. Очевидно, я снова схожу с ума. Нужно остановиться – сейчас же. Терпеть не могу Аккрингтон. Не хочу ничего вспоминать.

Я не приезжала сюда со дня похорон отца.

Даже в самые безумные/смутные времена я непременно приезжала в Ланкашир раз в месяц, чтобы навестить папу, а иногда и он приезжал погостить ко мне в деревню. С каждым разом он становился всё слабее, но ему нравилось бывать у меня, и в 2008 году он собирался снова приехать на Рождество.

Я договорилась, чтобы его подвезли на машине. Он сидел у огня и смотрел в окно. Путешествовать ему не рекомендовали, но папа был настроен на приезд, а я была настроена его принять. Я поговорила с врачом: оказалось, что отец почти не ест.

Когда мы приехали, я очень аккуратно спросила его, не решил ли он умереть часом, а он улыбнулся и ответил: «После Рождества».

Он говорил и в шутку, и всерьез. В рождественскую ночь я поняла, что не смогу дотащить его до кровати, – так что разложила диванные подушки на полу у камина и кое-как перекантовала его с кресла на это собранное на скорую руку, но удобное ложе, попутно раздевая его и натягивая на него пижаму. Он быстро уснул, огонь в камине догорал, а я сидела рядом и говорила с ним: рассказывала, что очень хотела бы, чтобы мы с ним поладили раньше, и что очень хорошо и правильно, что мы вообще поладили, пускай только сейчас.

Я пошла спать, но вскочила в четыре утра и сразу спустилась в гостиную. На отцовском ложе спокойно развалились кошки, а сам он всё еще дышал – неглубоко, но дышал.

Небо было усеяно звездами – в этот час между ночью и днем они ниже и ближе. Я раздвинула занавески, чтобы впустить в комнату звездный свет на тот случай, если папа проснется – в этом мире или уже в ином.

В ту ночь он не умер, и через два дня Стив, прихожанин нашей церкви, приехал, чтобы отвезти его обратно в Аккрингтон. Когда они отъехали, я вдруг сообразила, что за всей суетой с чемоданами, рождественскими пирогами и подарками я с ним так и не попрощалась. Я запрыгнула в свой «лендровер» и пустилась за ними. Я почти догнала их у холма, но они успели проскочить на зеленый сигнал светофора, а мне включился красный. На следующий день папа умер.

Я приехала в аккрингтонский дом престарелых. Папа лежал в своей комнате, красиво выбритый и причесанный. Неста, хозяйка, сама об этом позаботилась. «Мне нравится это делать, – сказала она. – Такое уж у меня призвание. Посидите с ним, а я схожу за чаем».

Раньше на севере Англии бытовала традиция: в знак уважения к гостю чай подавали в маленьких чашечках. Неста – настоящая великанша – вернулась с чаем и поистине кукольным сервизом. Даже щипцы для сахара были размером с пинцет для бровей. Она уселась на единственный в комнате стул, а я – на диван рядом с мертвым папой.

– Вам надо будет повидаться с коронером, – сказала она. – А то вдруг это вы его отравили.

– Я? Отравила папу?

– Например, пирогом с мясом. Доктор не велел ему никуда ездить, к вам он приехал живым, а потом вернулся и рухнул замертво. Всё из-за Гарольда Шипмана.

Гарольд Шипман был у всех на слуху, он замыкал череду врачей-убийц, отправлявших на тот свет пожилых пациентов. Но папу он не убивал.

– Это я к чему, – сказала Неста, – они теперь всё проверяют. Коронер должен обязательно осмотреть тело и убедиться, что всё произошло само, – и тогда мы сможем похоронить вашего отца. Говорю вам, Гарольд Шипман нам всем свинью подложил.

Она налила мне еще чаю и улыбнулась папе. «Только поглядите на него. Он здесь, с нами. Уж вы мне поверьте».

Коронер дал разрешение на похороны, но черная комедия на этом не закончилась. У отца было выкуплено место на кладбище, но когда мы после заупокойной службы прибыли на место, оказалось, что мой платеж за услуги по выкапыванию могилы еще не пришел. Могила была готова, но кладбищенская контора требовала оплату наличными. Я спросила, что мне теперь делать. Один из сотрудников стал объяснять, где находится ближайший банкомат. Я сказала: «Вы понимаете, что у меня на улице отец в гробу? Я не могу идти в банкомат».

– Видите ли, мы обычно настаиваем на предоплате, потому как не выкапывать же покойного, если родственники дадут деру?

Я попыталась убедить их, что не собираюсь давать деру. К счастью, у меня с собой в сумке был экземпляр «Апельсинов» – хотела положить его отцу в гроб, но передумала. Кладбищенских служащих книга весьма впечатлила, а один из них даже видел фильм по телевизору… Они немного помялись и согласились, чтобы я выписала им новый чек прямо на месте. Наконец мой отец в плетеном гробу из ивовых прутьев был опущен в могилу рядом со своей второй женой. Такова была его воля.

Миссис Уинтерсон лежит поодаль от них. Одна.

Пришло время возвращаться в суд. «Держи язык за зубами», – сказала Сьюзи.

На этот раз чиновник выглядел бодрее. Судья уполномочил его подтвердить возраст моей матери, но дату рождения разглашать запретил. Она действительно родила меня в семнадцать, здесь миссис Уинтерсон не соврала.

Я показала Сьюзи свой дом на Уотер-стрит, 200. И церковь Елим на Блэкбёрн-роуд. И библиотеку, которая теперь, к великому моему сожалению, лишилась многих книг, включая всю «Английскую прозу от А до Я».

Как и в большинстве библиотек Великобритании, в читальном зале теперь стоят компьютеры, а компакт-дисков выдают больше, чем книг.

Возвращаясь в Манчестер, мы проехали через Блэкли, где когда-то жила моя мать. Может, она и сейчас там? Может, вон та женщина на автобусной остановке – это она?

Миссис Уинтерсон говорила, что моя мать умерла. Правда? Или нет?

Службу по делам приемных детей давно реорганизовали, а мне нужно было отыскать еще одну рассыпающуюся от времени папку. Я позвонила в новую службу и, запинаясь и бормоча, изложила им проблему.

– Назовите ваше имя.

– Джанет Уинтерсон.

– Нет, имя, данное при рождении. В наших записях вы не будете указаны как Уинтерсон. Ой, а это же вы написали книгу «Не только апельсины»?

Кошмар, кошмар, кошмар.

Я оставила их копаться в архивах и погрузилась в исследование генеалогического сайта.

Я решительно не заинтересована в ведении личного архива. Жгу черновики и дневники, уничтожаю письма. Не желаю продавать рабочие материалы в Техасские архивы и не хочу, чтобы по моим заметкам писали докторские диссертации. Мне никогда не была понятна одержимость людей собственным генеалогическим древом. С другой стороны, с чего бы мне понимать, верно?

Раскопанная мной информация позволяла предположить, что моя мать вышла замуж после того, как отдала меня на удочерение. Имя отца не значилось в свидетельстве о рождении, так что я понятия не имела, начали ли они новую жизнь вдвоем с чистого листа или жизнь толкнула ее в объятия кого-то другого.

В любом случае, у меня тут же возникла иррациональная неприязнь к мужчине, за которого она вышла замуж, и я взмолилась, чтобы он не оказался моим отцом. Его звали, конечно, не Пьер К. Кинг, но очень похоже – такое же нелепо офранцуженное имя.

Затем, к своему великому облегчению, я обнаружила, что они с мамой довольно быстро развелись, а в 2009-м Пьер умер.

Попутно выяснилось, что у меня есть родной брат или как минимум брат по матери. Стоило поумерить недобрые чувства к человеку, который вполне мог оказаться отцом и мне.

Почему от меня отказались? Наверное, это было на его совести, ведь я не могла допустить, что дело было в маме. Мне нужно было верить, что она любила меня. А что если нет? Это могло оказаться иллюзией. Если я была желанным ребенком, то почему стала нежеланной шесть недель спустя?

И я задумалась: может ли моя нелюбовь к мужчинам в целом быть связана с потерей корней?

Я больше не думаю о мужчинах плохо – еще одна значительная перемена, совершившаяся во мне в период безумия. Знакомые мужчины проявляли ко мне участие. Выяснилось, что на них можно положиться. Но перемена коснулась не только мужчин – я стала проявлять большую терпимость и сочувствие к страданиям и странному поведению всех человеческих существ, мужчин и женщин.

Но даже переродившись, я была очень зла на мужа моей родной матери. Мне хотелось убить его, несмотря на то, что он уже умер.

Ни весточки от службы по делам приемных детей. Мне приходится рявкнуть на себя, чтобы решиться им перезвонить. Набирая номер, я не могу усидеть на месте и не могу вздохнуть.

Они весьма милы – ах, простите, потеряли ваш номер телефона. Дело о своем удочерении мне увидеть нельзя, но можно соцработнику при условии, что она ничего не расскажет мне про Уинтерсонов. Странное требование, учитывая что оба они уже умерли.

Риа отправляет запрос на получение доступа к делу. Тем временем наступает мой день рождения. Тем временем я потеряла след своей матери на генеалогическом сайте, потому что женщины меняют фамилии. Вышла ли она снова замуж? Жива ли она?

Я не нахожу себе места. Столько усилий – и вообще, может, она уже умерла. Я всегда считала, что она умерла… Так говорила миссис У.

На мой день рождения мы со Сьюзи полетели в Нью-Йорк. Она сказала: «Я думаю, что ты прекрасно умеешь любить».

– Правда?

– Но думаю, что ты не умеешь быть любимой.

– Ты это о чем?

– Большинство женщин умеют отдавать – нас этому учат с детства, – но у большинства женщин сложности с тем, чтобы принимать. Ты щедрый и добрый человек, иначе мы бы с тобой не сошлись, какой бы умной и харизматичной ты ни была, – но наши конфликты и трудности вертятся вокруг любви. Кажется, ты не доверяешь мне заботиться о тебе.

Нет… Я ведь из чужой колыбели… ничего не получится, как и раньше. В самой глубине души я до сих пор в этом уверена.

Я учусь любить, и сейчас для меня главная задача – поверить, что у меня всё получится. Мне не нужно быть одной. Не нужно за всё в мире бороться. Не нужно бороться со всем миром. И убегать не нужно. Я могу остаться, потому что у меня есть здоровая, устойчивая и постоянная любовь.

– И даже если мы однажды расстанемся, – говорит Сьюзи, – ты сможешь опереться на опыт хороших отношений.

Ты была желанным ребенком, ты понимаешь это, Джанет?

* * *

Мы с Риа встречаемся в Ливерпуле – она там живет. Риа появляется в моем отеле с очередным конвертом, и у меня привычно пересыхает во рту и учащается сердцебиение.

Мы заказываем выпить. На свет извлекается еще один древний бланк.

– С какой стороны ни глянь, – говорит Риа, – у тебя в роду одни пролетарии: отец был шахтером! Всего пять футов два дюйма ростом – видишь, кто-то приписал карандашом на обороте. Он увлекался спортом, ему был двадцать один год, и у него были темные волосы.

И это вовсе не Пьер К. Кинг. Радуйся!

Я думаю о собственном теле. Во мне пять футов роста – а ведь существует закон генетики, согласно которому девочки не перерастают своих отцов, так что я сделала лучшее из возможного, по меньшей мере в том, что касается размера.

У меня сильная верхняя часть тела – будто нарочно для того, чтобы передвигаться, согнувшись, по низким туннелям, толкать груженные углем вагонетки и управляться с тяжелыми ручными инструментами. Я легко могу поднять Сьюзи – отчасти потому, что хожу в спортзал, но еще и потому, что моя сила сосредоточена в руках и спине. А еще у меня слабые легкие… тоже шахтерское наследство.

Я вспоминаю, что в 1985 году, когда вышли «Апельсины», Маргарет Тэтчер навсегда уничтожила Национальный профсоюз шахтеров. Участвовал ли мой отец в пикетах?

На бланке наконец обнаруживается дата рождения моей матери – по гороскопу она Стрелец, как и папа.

В графе «причина усыновления» мама написала от руки: «Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец».

Из своих генеалогических изысканий в интернете я знаю, что ее собственный отец умер, когда ей было восемь лет. В семье было десять детей.

Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец.

Так значит, я была Дженет – очень похоже на Джанет, но на французский лад мое имя переделала именно миссис Уинтерсон[29]. Да, это вполне в ее духе.

– Мне запрещено подробно рассказывать тебе о Уинтерсонах, – говорит Риа. – Это конфиденциальные данные, но есть еще письма миссис Уинтерсон, в которых она выражает надежду, что сможет усыновить ребенка. А вот запись социального работника, который приходил с осмотром: уличный туалет содержится в чистоте и порядке… а в короткой приписке говорится, что твоих будущих маму и папу «трудно назвать идущими в ногу со временем».

Мы с Риа покатываемся со смеху – эта запись датирована 1959 годом. Если они уже тогда отстали от жизни, каково же им пришлось в шестидесятых?

– Есть еще кое-что, – произносит Риа. – Ты готова?

Нет. Я ни к чему из происходящего не готова. Надо выпить еще. В этот момент входит театральная режиссерка, с которой я немного знакома, – она остановилась в том же отеле – и вскоре мы уже выпиваем и болтаем втроем, а мне хочется оказаться одним из тех персонажей мультфильмов, что сидит на стульчике, пол под которым по кругу выпиливают пилой.

Проходит время.

Готова?

– Был еще один ребенок… до тебя… мальчик по имени Пол.

Пол? Мой безгрешный невидимый братец Пол? Мальчик, которого они могли бы взять. Который никогда не утопил бы куклу в пруду и не набил чехол от пижамы помидорами. Дьявол подсунул нам чужую колыбель. Мы что, возвращаемся к истокам? Быть может, найденное мной свидетельство о рождении принадлежало Полу?

Риа не знает, что случилось с Полом, но в деле хранится письмо от миссис Уинтерсон, которое мне увидеть не позволяют. В нем она выражает величайшее разочарование и объясняет, что уже приобрела детские вещи для Пола, а на новый комплект у нее денег нет.

До меня медленно начинает доходить, что миссис Уинтерсон собиралась усыновить мальчика, и, поскольку разбрасываться одеждой было непозволительно, меня, должно быть, одевали на первых порах как мальчика… Значит, я начала жизнь не как Дженет и даже не как Джанет, но как Пол.

О нет-нет-нет, а я-то думала, что я в первую очередь феминистка и сама выбираю, кого желать, и, и… оказывается, я начинала как мальчик.

Не спрашивай, по ком звонит колокол.

Всё это нагромождение настолько абсурдно, что становится смешно. Наблюдая за переменами моего отношения к матерям и собственной идентичности, я ловлю себя на мысли: мне больше не страшно, но весело. Жизнь – сплошная нелепость. Суматошная, безумная жизнь. В голове у меня звучит стихотворение Энн Секстон, последнее из ее цикла «Безумная гонка навстречу Богу», написанного в 1975 году. Оно называется «Гонка окончена». Энн садится рядом с Богом и…

И счастье любви. Да. Всегда.

Сьюзи говорит, что с младенцами-мальчиками матери ведут себя по-другому – иначе держат, иначе разговаривают. Она уверена, что миссис У. морально готовилась воспитывать мальчика, пока проходила через долгий процесс усыновления, а потом не смогла переключиться, когда ей досталась девочка. А я, сверхчувствительная ко всем реакциям в попытке пережить утрату, наверное, принялась подстраиваться ко всему, что мне предлагали и чего от меня требовали.

Я, разумеется, не считаю, что идентичность или сексуальная идентичность следуют из воспитания, но в моем случае стоит учесть и этот аспект. Миссис Уинтерсон нас обеих порядком запутала.

Она всегда причитала, что я даже спать готова в шортах, – но кто, как не она сама, их на меня натянула?

Новые данные принесли мне чувство освобождения, но ни на шаг не продвинули в поисках матери.

Мне повезло, что один мой друг любит загадки и компьютеры. Он твердо решил отыскать сведения о моих предках и провел много часов на генеалогическом сайте в поисках разгадки. Он сфокусировался на поиске моих родственников-мужчин, потому что мужчины не меняют фамилии.

В итоге он сумел однозначно выделить моего дядю и нашел его адрес через реестр избирателей, а потом вычислил и номер телефона. Три недели я репетировала сценарий звонка. Мне нужно было придумать прикрытие.

Одним субботним утром, с колотящимся, как у пойманной птички, сердцем, я набрала номер. Ответил мужской голос.

Я произнесла: «Добрый день, мы с вами не знакомы, но ваша сестра одно время была очень близка с моей матерью».

Даже не то чтобы неправда.

– Которая сестра? – уточнил он. – Энн или Линда?

– Энн.

– Ах, Энн… А как, вы сказали, вас зовут? Вам нужно с ней связаться?

Моя мать жива.

Положив трубку, я ощутила смесь восторга и страха. Миссис Уинтерсон солгала, моя мать вовсе не умерла. Значит, у меня действительно есть мать. До того вся моя идентичность строилась на том, что я – сирота и единственный ребенок в семье. Теперь у меня оказался целый набор дядюшек и тетушек… и кто знает, сколько братьев и сестер?

Я решила написать Энн письмо и отправила его на имя дяди.

Примерно через неделю мне пришло сообщение с незнакомого номера. Оно начиналось со слов «Дорогая девочка…» Я подумала, что это спам от русского эскортного агентства и собралась было его удалить. У моего коллеги недавно украли компьютер, и с тех пор я регулярно получала дикие сообщения от балтийских красоток в поисках мужа.

Сьюзи выхватила у меня из рук телефон: «А вдруг это от Энн?»

– Конечно нет! – я открыла сообщение. Проблема заключалась в том, что балтийские красотки все, как одна, писали: «Поверить не могу, что это ты…» Вступление выглядело так же.

– Хочешь, я перезвоню и проверю? – спросила Сьюзи.

Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет. Да.

Сьюзи спустилась вниз с моим телефоном, а я – как обычно, когда чувства переполняют меня, – провалилась в сон.

Сьюзи вернулась и обнаружила, что я похрапываю. Она меня разбудила. «Это твоя мать».

Через пару дней пришло письмо, в которое была вложена фотография. На ней мне три недели от роду. Лицо встревоженное. Но Сьюзи сказала, что все дети выглядят встревоженно – и разве можно нас в этом упрекнуть?

В письме рассказывалось, что маме было шестнадцать, когда она забеременела, а у моего отца были черные, как смоль, волосы. Шесть недель она провела со мной в доме матери и ребенка, а потом отдала на усыновление. «Это было очень трудно. Но у меня не было денег, и мне некуда было податься».

Она написала, что никогда меня не скрывала, – а ведь миссис Уинтерсон приучила меня к тому, что в секрете нужно держать всё: книги и любовниц, настоящие имена и настоящие жизни.

А потом она написала: «Ты всегда была желанным ребенком».

Понимаешь, Джанет? Ты всегда была желанным ребенком.