[22]

Когда я была маленькой – подходящего размера, чтобы прятаться под столами и залезать в шкафы, – я как-то залезла в выдвижной ящик, воображая, что это корабль, а ковер – море.

Там я нашла послание в бутылке. Свидетельство о рождении. В котором были указаны имена моих родных отца и матери.

Я никогда никому об этом не рассказывала.

Я никогда не хотела найти биологических родителей: мне и с одними-то не повезло, а две пары точно бы меня доконали. Я не понимала, что такое семья. Я не представляла, что родители могут нравиться или что они могут любить тебя настолько, что позволят тебе быть собой.

Я была одиночкой. Я сама себя выдумала. Я не верила ни в наследственность, ни в родословную – я верила в себя. Родители? А зачем они? Разве только для того, чтобы сделать тебе больно.

Но когда я в тридцать лет писала телевизионный сценарий по книге «Не только апельсины», то назвала главную героиню Джесс. В книге она Джанет, но телевидение воспринимается буквально, к тому же отстоять право на неоднозначность и игривый тон и выступить от собственного имени, пусть даже в литературном произведении, задача не из легких. Стоит обозначить историю как телесериал, и от «реальных событий» уже не отделаться.

Так и случилось… Но я хотя бы попыталась.

Мне нужно было выбрать имя, и я позаимствовала его из того самого свидетельства о рождении. Судя по всему, мою мать звали Джессикой, так что я назвала героиню Джесс.

«Апельсины» выиграли всё на свете: премию Британской академии кино и телевизионных искусств, премию Королевского телевизионного общества, я получила награду Каннского кинофестиваля за сценарий и несколько иностранных премий. Фильм много обсуждали в девяностых – не только из-за содержания, но и из-за того, как мы это содержание подали. «Апельсины» стали заметным событием для гей-культуры и, смею надеяться, для культуры вообще. Думаю, так и было. В опросе «Лучший художественный фильм „Би-би-си“» 2008 года «Апельсины» заняли восьмое место.

Мне казалось, что со всей этой шумихой – особенно негодовали таблоиды (пощечина общественной морали и т. п.) – моя родная мать, Джессика, услышит о фильме и сообразит, что к чему.

Но нет.

Вернемся в 2007 год – до тех пор я не предпринимала ничего, чтобы разобраться в своем прошлом. Да и было ли оно «моим»? Я переписала свою историю. Записывала новое поверх старья. Я его хорошенько перекрасила. Жизнь – явление многослойное, она состоит из непостоянных, неустойчивых фрагментов. Я так и не смогла создать классическую историю, в которой легко выделить начало, середину и конец, потому что мне это кажется фальшивкой. Вот почему я пишу так, как пишу, и почему я пишу именно так, а не иначе. Это не метод, я просто не умею по-другому.

Помню, как писала роман «Каменные боги». Его действие в основном разворачивается в будущем, впрочем, во второй части мы заглядываем и в прошлое. Там описывается, как наш многообразный мир обнаруживает продвинутая, но опасная цивилизация, чья собственная планета гибнет. На Голубую планету отправляют экспедицию. Она не возвращается.

Всякий раз, когда я пишу книгу, у меня в голове вертится фраза-лейтмотив. Она возвышается, словно отмель над водой. И фразы эти похожи на плакаты миссис Уинтерсон из тех времен, когда мы жили в доме номер 200 по Уотер-стрит: поучения, заветы, изречения, сигнальные огни, вспыхивающие словно напоминание и предостережение.

«Страсть»: «Я рассказываю вам байки. Верьте мне»[23].

«Письмена на теле»: «Почему мы измеряем любовь утратой?»[24]

«Книга силы»: «Я всё время бегу, чтобы меня не обнаружили, я всё время бегу, чтобы обнаружить что-то новое».

«Бремя»: «Свободный человек никогда не думает о побеге»[25].

«Каменные боги»: «Всё произошедшее запечатлевается навек».

В предыдущем романе, «Хозяйство света», я исследовала то, как история отпечатывается в окаменелостях, и тут эта идея снова всплыла, как бывает, когда из-под свежей надписи проступает первоначальная, слабая, но вполне различимая. Цвета и контуры проявляются в ультрафиолетовом свете. Призрачный голос разрывает новую звуковую дорожку.

Что же запечатлелось там изначально?

Жизнь меня не баловала. Мои шестилетние отношения с режиссеркой Деборой Уорнер были неровными и делали несчастными нас обеих.

Я пыталась писать. Книга просилась наружу. Творчество – это детектор лжи. Я же пыталась обмануть саму себя, если рассматривать ложь как утешение и прикрытие.

Весной 2007 года скоропостижно умерла Лилиан, вторая жена моего отца. Десятью годами младше его, такая веселая и жизнерадостная. Неудачная операция по замене тазобедренного сустава привела к гангрене, гангрена обездвижила ее, без движения начался диабет, который, в свою очередь, привел к госпитализации, всего на три дня, как убеждали врачи. Через три недели ее вынесли из больницы в гробу.

И к папе, и к Лилиан приходили сиделки из аккрингтонского дома престарелых, которым руководила удивительная женщина по имени Неста. Когда-то она выступала с комедийной шоу-программой на круизном судне – что ж, для управления домом престарелых чувство юмора очень даже нужная вещь. Затем она перестала шутить за деньги и возглавила семейное дело – пансионат для пожилых людей. Мы с Нестой всё обговорили и решили переселить папу туда, как только освободится место. Он сможет ходить в церковь по воскресеньям, в середине недели его будут вывозить на прогулку в город, все будут его навещать, а раз в месяц я буду проделывать 350 миль туда и обратно, чтобы с ним повидаться.

Я отправилась в Аккрингтон, разобрала вещи в папином одноэтажном домике и принялась наводить порядок в его документах – ох уж эта нескончаемая бюрократия смерти.

Все фотографии исчезли, их забрал мерзкий дядя Алек (тот самый, с доберманами). Понятия не имею, зачем они ему понадобились. От прежних дней не осталось ничего, кроме запертого сундука.

Сокровище? Я всегда верила, что оно действительно существует.

Я сбегала к машине, принесла отвертку и молоток, загнала жало отвертки в замочную скважину висячего замка. Он распахнулся.

К моему ужасу, сундук был набит «Роял Альбертом», включая трехъярусную подставку для тортов. Зачем отец спрятал остатки былой фарфоровой роскоши в пиратский сундук Долговязого Джона Сильвера?

Там лежала и другая старая посуда, при виде которой мне живо вспомнились вкусы детства. Тарелки миссис Уинтерсон в «деревенском стиле» – расписанные вручную, с золотым ободком, а в центре – маленький домик, одиноко стоящий в лесу… (Примерно в таком я и живу сейчас.)

Там же лежали отцовские военные медали, кое-какие записки и письма от миссис У., кое-какие жалкие личные вещи и ужасные предметы, касавшиеся меня, которые я тут же выбросила. Старые списки покупок на неделю и подробные семейные бюджеты, а также самое печальное: письмо к отцу, написанное неверным, но по-прежнему каллиграфическим почерком, в котором она шаг за шагом разъясняла, как ему поступить в случае ее смерти: похоронная страховка… пенсионные документы… документы о праве собственности на дом.

Бедный папа – думал ли он, что переживет обеих жен? В отличие от миссис Уинтерсон, Лилиан не оставила никаких инструкций, но это было не страшно, потому что на этот раз я была рядом.

Я вытащила из сундука фарфоровое блюдо для рыбы. Под ним нашлась небольшая шкатулка. Шкатулка в сундуке… Незапертая… Какие-то драгоценности, пара конвертов и несколько аккуратно сложенных бумаг.

Первый документ оказался постановлением суда от 1960 года: официальное свидетельство о моем удочерении. Второй документ был чем-то вроде медицинской выписки о здоровье младенца: он подтверждал, что я не умственно отсталая. Состояние моего здоровья было удовлетворительным, меня можно было передавать в приемную семью. Я находилась на грудном вскармливании…

А еще у меня было имя – яростно вымаранное. Верхнюю часть документа оторвали, так что я не могла узнать ни фамилию врача, ни название выдавшей документ организации. Нижняя часть листа с подписями также отсутствовала.

Я посмотрела на постановление суда. Там было вписано имя – мое другое имя – теперь тоже вымаранное.

Шрифт печатной машинки на пожелтевшей бумаге. Такой старый. Казалось, этому документу лет сто. Тогда и мне тоже сто лет. Время – это бездна.

* * *

Стемнело. Я сижу на полу в пустом отцовском домике, прямо в пальто. Меня опустошили, словно лишили всей привычной обстановки. Я открыла дверь в комнату, обстановку которой не узнаю. Прошлое догнало меня – и неважно, сколько раз я его переписывала.

Подобно имени на документах – где его сначала написали, а потом вымарали – мое прошлое никуда не делось, оно существует здесь и сейчас. Бездна схлопывается вокруг меня. Я будто угодила в ловушку.

Я не знаю, почему это важно. Почему мне так плохо. Почему они не рассказали, не показали мне? С другой стороны, зачем бы им это делать? Ребенок есть ребенок. Он начинает с нуля. Ни биографии, ни биологии.

А потом в голове у меня начинают мелькать строки – строки из моих собственных книг: «Я пишу затем, чтобы однажды она это прочла», «В поисках тебя, в поисках себя – думаю, всю свою жизнь я провела в поисках нас обеих».

Я писала о любви и об утрате: о страстном стремлении быть с кем-то и о чувстве сопричастности. Сейчас это кажется таким очевидным – вот она, наша семейная одержимость любовью, утратой и желанием. Это о моей матери. Это о моей матери. Это о моей матери.

Ведь мать – это наша первая любовь. Ее руки. Ее глаза. Ее грудь. Ее тело.

И если позже мы принимаемся ненавидеть ее, то переносим этот гнев на других возлюбленных. А если мы ее потеряем, где же отыскать ее вновь?

Я одержимо работаю с чужими текстами, вплетая их в свои истории. Так вышло и с легендой о Граале: показавшись на миг, драгоценнейший в мире предмет исчезает навеки, и тогда рыцарь вновь отправляется на его поиски.

«Зимняя сказка». Моя любимая шекспировская пьеса. Покинутое дитя. Искаженный, больной мир, который нельзя выправить, «покуда не найдется утраченное»[26].

Прочтите эту строчку. «That which is lost be not found», – пишет Шекспир. Двойное настоящее время демонстрирует нам, как велика утрата. Это случилось давно, но не осталось в прошлом. Это состарившееся настоящее, давнишняя утрата, которая саднит и сегодня.

Вскоре после этого я начала сходить с ума. Иначе и не назовешь.

Дебора бросила меня. Напоследок мы ужасно поссорились – моя уязвимость нашла на ее отстраненность, и на следующий день мы расстались. Конец.

Дебора сделала правильный выбор. То, что началось с огромных надежд, превратилось в медленную пытку. Я ни в чем ее не виню. Мы пережили немало замечательных мгновений вместе. Но постепенно стало понятно, что идея дома вызывает у меня большие сложности: и с тем, чтобы обустраивать дом, и с тем, чтобы обустраиваться в нем с кем-то. Дебора любит быть вдалеке от дома, для нее это естественно. Она кукушка.

Я люблю возвращаться домой, для меня счастье – это возвращаться домой к любимому человеку. Мы так и не смогли преодолеть это противоречие, и я даже не подозревала, что такая простая штука, как несовпадение, может привести к такой сложной штуке, как разрыв. Внезапное чувство покинутости, усиленное горькими мыслями о невозможности обрести дом, подожгло фитиль, который с шипением и треском принялся выжигать путь к замурованному проему где-то на задворках моего сознания. Там, за стеной, замершая во времени, словно ископаемое, пребывала моя мать.

Дебора не имела ни малейшего намерения ворошить мою «утраченную утрату», я и сама – по меньшей мере сознательно – о ней не подозревала, хотя мои повторяющиеся из раза в раз поступки могли бы стать подсказкой.

Судорожные звонки Деборе – только затем, чтобы понять: она не перезвонит; мое недоумение и ярость – всё вело меня прямиком к запечатанной двери, к которой я не хотела приближаться.

Звучит так, словно я сознательно начала разбираться с этой темой. Психика намного мудрее сознания. Мы прячем воспоминания так глубоко, что уже и не помним, что они вообще были. Тело помнит. Нервная система помнит. А мы – нет.

Я просыпалась по ночам на четвереньках с криками: «Мамочка, мамочка!» Мокрая от пота.

Прибывали поезда. Открывались двери. Я не могла войти. Бессильная перед этим унижением, я отменяла встречи и мероприятия без объяснения причин. Иногда по многу дней не выходила на улицу и не могла одеться. Иногда бродила по большому саду в пижаме, иногда ела, а порой забывала поесть вовсе, а то меня можно было найти на траве с банкой холодной тушеной фасоли. Привычное зрелище отчаяния.

Живи я в Лондоне или другом большом городе, я бы уже давно по неосторожности угробила себя – врезалась бы в кого или сама попала под машину. Я задумывалась о самоубийстве, потому что мне нужен был выбор. Мне нужно было иметь возможность выбирать, в хорошие дни это возвращало мне ощущение, что я управляю своей жизнью – и что в последний раз командовать тоже буду я.

В плохие дни я просто цеплялась за веревку, которая становилась всё тоньше.

Веревкой была поэзия. Все стихотворения, что я выучила, покуда свою библиотеку мне приходилось держать в голове, стали для меня спасательным концом.

Прямо перед моим домом начинается поле – защищенное каменными стенами, оно тянется вверх, открывая вид на длинную цепочку холмов. В самые плохие дни я выходила в поле и сидела у каменной стены, уставившись на холмы.

Сельская местность, природа, мои кошки и «Английская литература от А до Я» стали моей опорой и поддержкой.

Друзья никогда не подводили меня, и, когда я могла говорить, я говорила с ними.

Но часто говорить я не могла. Язык оставлял меня. Я погружалась в то время, когда языком еще не владела. Время покинутости.

Где ты?

Невозможно потерять то, что действительно принадлежит тебе. Описать словами, без посредников, то, что со мной тогда происходило, я не могла, но время от времени у меня появлялась способность писать, и я писала – короткими вспышками – и тогда замечала, что существует прежний мир, правильный и прекрасный. Я становилась сама себе факелом, свет которого помогал мне оглядеться. Но затем огонь снова гас.

К тому времени я написала две детские книги: «Король Капри», книжку с картинками, и повесть для детей постарше под названием «Хитрокрушение» – о воображаемом мире, в котором время, подобно маслу, воде или любому другому товару, постоянно заканчивается.

Я написала эти книги для своих крестников. Дети и книги были для меня источником незамысловатого удовольствия.

В декабре 2007 года я вернулась из Нидерландов, потратив все силы на то, чтобы прочесть важную публичную лекцию и произвести на окружающих впечатление нормального человека. Я снова обливалась потом, а вернувшись домой, не смогла даже разжечь огонь в камине. Так и осталась сидеть в пальто с банкой тушеной фасоли в руках, а на коленях у меня расположились кошки.

Я сочинила историю – рождественский рассказ, в котором повествование ведется от имени ослика, – и назвала ее «Лев, единорог и я». Нос ослика становится золотым, когда он поднимает голову, чтобы зареветь, и сидящий над ним на трухлявых стропилах хлева Ангел случайно задевает его ногой.

Осликом была я, это мне был нужен золотой нос.

Сказку я написала за ночь – сидела почти до пяти утра, а потом рухнула в кровать и проспала едва ли не сутки.

Ее напечатали в «Таймс». В канун Рождества незнакомая милая дама прислала мне по электронной почте письмо, в котором говорилось, что сказка растрогала ее до слез, а ее маленькая дочка смеялась и плакала над ней. Не буду ли я против, если принадлежащее ей издательство проиллюстрирует и напечатает ее?

Так и произошло.

Впоследствии книги еще не раз спасали меня. Если поэзия была веревкой, то сами книги были спасательными шлюпками. В свои самые шаткие моменты я хваталась за книги – и они помогали одолевать волны накатывавших на меня чувств, которые оставляли меня без сил, вымокшую и разбитую.

Чувства. Я не хотела чувствовать.

В то время лучшей передышкой для меня стали поездки в Париж: я нашла укрытие в книжном магазине «Шекспир и компания».

Я подружилась с его молодой хозяйкой, Сильвией Уитмен, чья неуемная энергия и энтузиазм помогают ей многое пережить. Ее отец по имени Джордж открыл магазин в 1951 году на этом самом месте, рядом с Нотр-Дамом, – и до сих пор живет[27] в комнатах наверху, приглядывая за всем, как старый орел.

Сильвия помогла мне устроиться в старомодной, давно не реставрированной гостинице «Эсмеральда» в соседнем с магазином здании. В комнате на верхнем этаже, без телефона, без телевизора – только кровать, стол и вид на церковь – я обнаружила, что могу спать и даже работать.

Я просиживала в букинистическом отделе магазина весь день и большую часть ночи, читала, а собака Сильвии лежала рядом. Когда мне хотелось пройтись, собака, Колетт, шла со мной. Простое и надежное убежище.

Кроме того, в магазине от меня никто ничего не ждал и обо мне заботились. Однажды я приехала больная, с бронхитом, и Сильвия не пустила меня домой в таком состоянии. Вместо этого она приготовила суп, поменяла мои билеты, купила пижаму и уложила меня в кровать.

Я словно вновь перенеслась в Аккрингтонскую городскую библиотеку в старые добрые времена. Я была в безопасности. Меня окружали книги. Дыхание мое стало ровнее и глубже, я больше не чувствовала себя загнанным зверем. Те времена, пускай недолгие, были бесценны.

Лучше мне не становилось. Мне становилось только хуже.

Я не пошла к врачу, потому что не хотела таблеток. Если мое состояние меня доконает, значит, так тому и быть. А если затянется, то я не стану так жить.

Я понимала, что не смогу отстроить свою жизнь или хоть как-то собрать ее воедино. Я понятия не имела, что ждет меня по ту сторону. Знала лишь, что прежний мир исчез навсегда.

Я чувствовала себя домом с привидениями. Нельзя было предсказать, когда невидимая сущность нанесет удар, – но когда это случалось, то было похоже на пинок, будто в груди или в животе затягивался узел. В такие моменты я кричала в голос.

Временами я сворачивалась калачиком на полу. Временами опускалась на колени, вцепившись в мебель.

«Таково мгновенье… будет и другое…»

Держись, держись, держись.

Я люблю природу и, что бы ни случилось, сохраняю свою к ней восприимчивость. Красота деревьев и полей, холмов и ручьев, такие разные цвета, крошечные существа, вечно занятые и куда-то спешащие. Долгие прогулки и часы, проведенные у каменной стены в наблюдениях за облаками и погодой, – в них я черпала хоть какую-то устойчивость. Я верила, что могу уйти, потому что знала: всё это будет здесь даже тогда, когда меня не станет. Мир был прекрасен. Я была в нем лишь крупинкой.

На моем пути лежал мертвый лис. Ни ранки на сильном рыжем теле. Я перенесла его в кусты. Пожалуй, с меня тоже хватит.

Я чувствовала, что сделала много хорошего. Не растратила жизнь даром. Можно было и уйти.

Я написала письма друзьям и крестникам. Помню, подумала, что теперь не придется заполнять годовую налоговую отчетность. Потом еще задумалась: «Интересно, штрафуют ли тех, кто умер не своей смертью? Решит ли налоговая служба Ее Величества, что я решила покончить с собой, чтобы не заполнять налоговую отчетность? Наверняка за это предусмотрена какая-то пеня».

На некоторое время я даже успокоилась и, казалось, отложила расплату по счетам, взглянув смерти в лицо.

До пятидесятых годов половина самоубийств в Англии совершалась с помощью газа. В те времена в домах использовали светильный газ, который получали из угля, с высоким содержанием угарного газа. Он не имеет цвета и запаха, это злейший враг всех существ, живущих на кислороде. Вызывает галлюцинации и депрессию. Может стать причиной видений – существует даже версия, что дома с привидениями на самом деле полны не призраков, а химических испарений. Звучит правдоподобно. Девятнадцатый век был веком пугающих привидений и призрачных видений. Век сверхъестественного и в литературе, и в коллективном воображении.

«Дракула», «Женщина в белом», «Поворот винта», «Доктор Джекил и мистер Хайд», видения М. Р. Джеймса и Эдгара Аллана По. Рост популярности еженедельных спиритических сеансов.

Век газовых ламп и привидений. Быть может, это было одно и то же. Классический образ – мужчина или женщина засиживается допоздна при свете газовой лампы и видит призрака – вполне мог быть порождением легкого бреда, вызванного отравлением угарным газом.

В шестидесятых годах появился природный газ, и количество самоубийств в Великобритании сократилось на треть – может, поэтому и ряды привидений тоже поредели, а мы больше не галлюцинируем дома.

Теперь отравиться газом не так-то легко. Газовые плиты незажженный газ не пропускают, а в современных автомобилях установлены каталитические нейтрализаторы.

Но у меня был старый «Порше 911».

Герман Гессе называл самоубийство образом мышления: в мире полно людей, номинально живых, но совершивших самоубийство гораздо худшее, чем физическая смерть. Они покинули жизнь.

Вообще-то я не хотела покидать жизнь. Я любила жить. Я жить люблю. Я слишком ценю жизнь, чтобы не наслаждаться ею в полную силу. Я подумала: «Если у меня не получается жить, придется умереть».

Мое время вышло. Самое отчетливое ощущение за всю мою жизнь. Джанет, которая ушла из дома в шестнадцать, пробила все стены на своем пути, ничего не боялась, никогда не оглядывалась, Джанет, которая стала известной писательницей, хоть и получала противоречивые отзывы (от «блестяще пишет» до «что за ерунда»), заработала денег, заработала репутацию, Джанет, которая была хорошей подругой, непостоянной и сложной любовницей, схлопотавшей пару небольших нервных срывов и длительное психическое расстройство, которая сумела собраться, всё превозмочь и продолжать двигаться вперед, – той Джанет Уинтерсон больше не было.

В феврале 2008-го я попыталась убить себя. Со мной в гараже оказалась кошка. Я не знала об этом, когда плотно закрывала двери и запускала двигатель. Кошка царапала, царапала и царапала меня по лицу.

Той ночью, позже, лежа на посыпанной гравием дорожке и глядя в звездное небо – звезды были чудесны, а под ними в темноте проступали контуры леса, – я услышала голос. Галлюцинация, понимаю, но именно она мне и была нужна.

«Тебе должно родиться снова. Тебе должно родиться снова» (Иоанн 3:7).

Но ведь я уже была рождена дважды, разве нет? Потерянная мать и моя новая мать, миссис Уинтерсон, – эта двойная идентичность сама по себе сродни шизофрении. А еще я ощущала себя девочкой, которая на самом деле мальчик, но этот мальчик, в свою очередь, ощущал себя девочкой. Двойственность как она есть.

Но затем я кое-что поняла. Родиться дважды значит не просто жить, но выбрать жизнь. Жить сознательно, принимая на себя все сопутствующие жизни обязательства со всем присущим ей оглушительным хаосом и со всей болью.

Мне была дана жизнь, и я сделала, что могла, из того, что мне досталось. Но больше здесь делать было нечего. Было ли это совпадением или знаком судьбы, – но уход Деборы и обретение бумаг об удочерении подарили мне единственную возможность получить еще один шанс.

Мне был протянут конец спасательной веревки. Эта возможность могла и погубить, и спасти – думаю, вероятность была одинаковая. Утратить всё и отчаянным невиданным образом восполнить утраченную утрату. Дверь в темную комнату распахнулась настежь. Дверь у подножия лестницы наших кошмаров. Дверь Синей Бороды с ржавым от крови ключом.

Дверь распахнулась настежь, и я вошла. В комнате не было пола, и я падала, и падала, и падала.

Но осталась жива.

И в ту ночь холодные звезды сложились в созвездие моего разбитого сознания.

Логики тут не найдешь. Да вы и сами уже это заметили. Я стараюсь рассказать, каково это, когда сознание скачет по обломкам.

В марте 2008 года я лежала в постели, выздоравливала и читала «Собачьи годы» Марка Доути.

Это мемуары о жизни с собаками – или скорее даже о том, как жить со своей жизнью. Это, кстати, очень трудно. Обычно мы делаем всё, чтобы заглушить в себе жизнь, – повинуемся или бунтуем. Подавляем чувства или беснуемся. Крайности дают тот же эффект: ограждают от глубины жизни.

А еще крайности, будь то скука или ярость, успешно защищают нас от необходимости чувствовать. Чувства наши могут быть настолько невыносимыми, что мы разрабатываем хитроумные стратегии – бессознательно, конечно, – чтобы держать их на расстоянии. Мы подменяем одно чувство другим, избегаем грусти, одиночества, страха или ущербности, и вместо них злимся. Бывает и наоборот: иногда нужно разозлиться, а не чувствовать свою ущербность, иногда действительно нужно принять любовь и одобрение, а не пережевывать трагические события прошлого.

Чтобы осмелиться и почувствовать, нужна отвага – и при этом важно не заменять одно чувство на другое, не переносить их скопом на другого человека. Знаете, так бывает в парах: один всегда то хнычет, то злится, тогда как второй кажется оплотом спокойствия и рассудительности.

Я поняла, что мне трудно испытывать эмоции, хоть они меня и переполняют.

Я часто слышу голоса. Я понимаю, что это звучит безумно, ну и ладно. Если вы, как и я, верите, что разум стремится к самоисцелению, что психика стремится к согласованности, а не к распаду, тогда несложно прийти к выводу, что разум будет подавать сигналы о том, что ему необходимо для выполнения задачи.

Принято считать, что люди, которые слышат голоса, склонны к ужасным поступкам. Голоса слышат убийцы и психопаты, религиозные фанатики и террористы-смертники. Но в прошлом голоса были почтенными, если не сказать – желанными. Они помогали провидцам и пророкам, шаманам и ведьмам. И, конечно же, поэтам. Слышать голоса может быть полезно.

Сумасшествие – это начало процесса. Оно не должно становиться результатом.

Ронни Лэйнг, врач и психотерапевт, ставший популярным гуру в шестидесятых и семидесятых, ввел безумие в моду и утверждал, что сумасшествие – это процесс, который может к чему-то привести. Но в большинстве случаев оно так пугает и самого человека, который переживает его изнутри, и тех, кто наблюдает извне, что единственным выходом становятся психотропные препараты или лечебница.

Мера нашего сумасшествия постоянно меняется. Возможно, сейчас мы менее толерантны к безумию, чем во все предыдущие эпохи. Ему нет места в нашей жизни. И что особенно важно – у нас на него нет времени.

На то, чтобы сойти с ума, требуется время. И на то, чтобы вернуть себе ясность разума, тоже требуется время.

Во мне существовала субличность, часть меня – или как вам будет угодно ее описать – настолько искалеченная, что ей проще было смириться со смертью, чем примириться со мной.

Эта моя часть – одинокая, скрытая в грязном заброшенном логове, всегда была способна устроить набег на остальную территорию. Вот откуда вспышки яростного гнева, деструктивное поведение, моя потребность разрушить любовь и доверие, как когда-то их разрушили для меня. Вот откуда мое безрассудство – не свобода – в сексе. Я никогда себя не ценила и всегда готова была броситься вниз с крыши собственной жизни. Ну разве не романтично? Чем не бунт свободного творческого духа?

Нет.

Творчество находится на стороне здоровья – оно не сводит нас с ума, это способность, которая пытается уберечь нас от безумия.

Злобное, потерянное, дурное дитя, в одиночестве обитающее на дне болота, не было творческой частью Джанет – оно стало жертвой военных действий. Жертвоприношением. Оно ненавидело меня. Оно ненавидело жизнь.

Во многих сказках – вы точно их читали – герой в безнадежной ситуации заключает сделку с нечистой силой и получает то, в чем нуждается, действительно нуждается, чтобы продолжить путь. Но вот принцесса спасена, дракон повержен, сокровища покоятся в сокровищнице и замок празднично украшен, как тут на сцене появляется нечистая сила и крадет новорожденного наследника, или превращает его в кошку, или, подобно тринадцатой фее, которую никто не пригласил, вручает смертоносный дар, убивающий счастье.

Это ущербное смертоносное существо, обладающее сверхъестественными способностями, непременно нужно пригласить – но на определенных условиях.

Помните, как принцесса целует лягушонка – и раз! вот он, принц? Покрытое слизью, омерзительное создание, которое обычно водится в колодце или пруду и питается слизнями, жаждет, чтобы его увидели и полюбили. Вернуть уродливой больной части человеческий облик – это задачка не для вежливого внутреннего соцработника.

Это самое опасное дело на свете. Будто бомбу обезвреживать, только в роли бомбы – вы сами. Проблема в том, что этот уродец – это вы. Пусть он отделился, живет и пакостит в нижней части сада, но вы одной крови, он питается с вашего стола. Не справитесь – покатитесь в пропасть вместе с ним.

Добавлю лишь, что это создание обожает самоубийства. Со смертью оно на короткой ноге.

В моем безумии мне стало ясно, что пора начать разговаривать с этим существом.

Я лежала в постели, читая «Собачьи годы». Голос, прозвучавший снаружи, а не внутри меня, произнес: «Вставай и принимайся за работу».

Я без промедления оделась. Отправилась в мастерскую. Растопила дровяную печь, уселась, не снимая пальто, потому что комната промерзла насквозь, и написала: «Началось всё так, как начинается самое важное – совершенно случайно».

С того момента я каждый день садилась за детскую книгу, которую назвала «Битва солнца».

Каждый день я принималась за работу, без всякого плана, без сюжета, чтобы самой узнать, что мне нужно высказать.

Именно поэтому я уверена, что творчество – это проявление здоровья. Я хотела выздороветь, и шансом на выздоровление для меня стала возможность писать.

Ничего удивительного в том, что книга оказалась детской. Полоумное существо, угнездившееся во мне, было потерявшимся ребенком. Ему хотелось услышать сказку. И рассказать ее должна была моя взрослая часть.

Одним из первых в новой книге само собой появилось нечто по имени Существо из двух половинок.

«Вошедшее в комнату Существо было расщеплено пополам ровно посередине тела, так что у одной его половины был один глаз и одна бровь, одна ноздря, одно ухо, одна рука, одна нога и одна ступня. Другая половина была точно такой же.

Ну, почти точно такой же, потому что если Существо вас еще недостаточно впечатлило, то следует добавить, что одна его половина была мужской, а другая – женской. И у женской части была грудь. По меньшей мере одна.

Оно казалось состоящим из плоти и крови, как человек, но где это видано, чтобы человеческое существо родилось разделенным надвое?

Одето Существо было тоже очень странно. Мужская половина носила рубашку с одним рукавом и бриджи с одной штаниной, а там, где полагалось быть второму рукаву и второй брючине, одежда была обрезана и подшита. Поверх рубахи на Существе болталась целая кожаная жилетка; казалось, что вторая ее половина не заполнена ничем, так, впрочем, оно и было.

Из-под бриджей, или, может быть, бриджа – как назвать предмет одежды, у которого одна штанина, а не две? – виднелся высокий чулок, подвязанный под коленом и оканчивавшийся внизу большим кожаным полуботинком.

У Существа не было бороды, в своем единственном ухе оно носило золотую серьгу.

Другая половина выглядела не менее странно. На даме было пол-юбки и полблузки, а на ее половине их общей головы красовалось полшляпки.

Выражение на обеих половинках лиц было крайне неприветливым».

Моей собственной дурной неприветливой части нравилось, что я пишу «Битву солнца». Мы принялись разговаривать. Она сказала: «Ничего удивительного, что Деб от тебя ушла, – а с чего бы ей хотеть с тобой быть? Тебя даже собственная мать бросила. Ты же ни на что не годишься. Я единственная, кто об этом знает: ты абсолютно никчемное создание».

Я записала это в блокнот. Решила, что готова беседовать с моей злобной психопаткой всего час в день – и только на прогулке. Она не любила гулять, но я ее заставляла.

Она всегда нападала: упрекала, укоряла, обвиняла, чего-то требовала, предъявляла претензии, пытаясь вызвать чувство вины. Смесь миссис Уинтерсон и Калибана. Ее любимые ответы не имели ничего общего с логикой. Если я говорила: «Я хочу поговорить об угольном погребе», она отвечала: «Да ты с первой встречной переспишь, правда?» Если я спрашивала: «Почему мы были такими бестолковыми в школе?», она говорила: «Это все нейлоновые трусы виноваты».

Напоминало диалог, в котором обе стороны используют иностранные разговорники, не понимая смысла произносимых слов: ты думаешь, что спрашиваешь, как пройти в церковь, но в переводе выходит «мне нужна английская булавка для моего хомячка».

Существо было безумным – как я уже говорила выше, – но я упорно продолжала его выслушивать. Это было возможно потому, что по утрам я писала книгу – она привносила в жизнь здравый смысл, – а по вечерам весной и летом регулярно возилась в саду. Выращивать капусту и фасоль очень полезно. Творчеством заниматься тоже очень полезно.

Наши послеобеденные сеансы помогли сдержать безумие, которое буквально сочилось отовсюду. Я заметила, что больше не чувствую себя жертвой и не жду удара в спину. Панические атаки и приступы безымянного страха прекратились.

Почему я не отвела нас с существом к психотерапевту? Я пробовала, но это не сработало. Сеансы казались фальшивкой. Я не могла озвучить правду, а моя дурная часть отказывалась посещать встречи.

– Садись в машину.

– НЕТ.

– Сядь в машину!

– НЕТ.

Хуже, чем с маленьким ребенком. Она и была ребенком, только возраст всякий раз менялся: внутри время течет не так, как снаружи. Иногда она была младенцем. Иногда – семилетней, одиннадцатилетней или пятнадцатилетней девчонкой.

Но какого бы возраста она ни была, к психотерапевту она идти не собиралась. «Это всё фигня, это фигня, это фигня всё!»

Я хлопнула дверью.

– Ты хочешь научиться есть ножом и вилкой?

Я не знаю, почему я так сказала. Наверное, потому что она была дикаркой.

В общем, я отправилась к психотерапевту без нее. Без толку.

Хотя, наверное, какой-то толк всё-таки был: после каждого сеанса, а они проходили в Оксфорде, я чувствовала себя настолько измученной, что приходила в книжный магазин Блэквелла и спускалась прямиком в комнату Норрингтона, к полкам с книгами по психоанализу. Комната Норрингтона – серьезное место, предназначенное для университетских нужд, здесь есть всё, что когда-либо было написано о мозге, сознании, психике и душе.

Я добралась до Юнга еще в 1995 году: приобрела полное собрание сочинений. К тому моменту у меня уже было полное собрание работ Фрейда, а еще я всегда читала выпуски журнала «Сознание, тело и дух» (потому что если вы выросли на Библии, это не проходит бесследно, что бы кто ни говорил).

Теперь же мне попался ещё и Невилл Симингтон, священник, ставший психотерапевтом. Он излагал мысли ясно и просто, не боясь говорить о духе и душе – не с религиозной точки зрения, но с человеческой, – о том, что мы представляем собой нечто большее, чем тело и разум, и я с этим согласна.

Симингтон помог: я неплохо справлялась с ситуацией, и мне захотелось поместить происходящее в какой-то контекст. До тех пор я цеплялась за борт открытой лодки, которую представляла собой моя жизнь, и надеялась не захлебнуться, когда накатит следующая волна.

Иногда жившее во мне существо выглядывало, пока я читала, чтобы поиздеваться и сделать мне больно, но теперь я могла попросить его уйти и подождать до завтрашней встречи. Удивительно, но оно слушалось.

Настало лето. Я почти дописала «Битву солнца». Мне было одиноко, я была совсем одна, но пребывала в куда более спокойном состоянии и здравом рассудке, чем когда-либо раньше, – при этом четко осознавая, что часть меня по-прежнему погружена в безумие.

Симингтон пишет о том, как безумная часть пытается сокрушить разум. Я через это прошла. Теперь я могла ее сдерживать.

Через несколько месяцев, во время послеобеденной прогулки я сказала что-то насчет того, что нас никто не обнимал, когда мы были маленькими. Я сказала «нас», а не «тебя». И она взяла меня за руку. До сих пор она так никогда не делала; чаще всего шла сзади и бросалась обвинениями.

Мы сели рядом и заплакали.

Я пообещала: «Мы научимся любить».