В первый же вечер нашей студенческой жизни руководитель группы повернулся ко мне и сказал: «Вы наш пролетарский эксперимент». Затем он повернулся к женщине, с которой мы впоследствии очень сдружились и продолжаем дружить до сих пор, и произнес: «А вы – наш черный эксперимент».

Вскоре мы поняли, что наш наставник – гей и ненавидит женщин. Стало очевидно, что ни на какую помощь пяти студенткам нашего курса рассчитывать не стоит. Мы были вынуждены заниматься собственным образованием самостоятельно.

Ну и ладно. Книги были повсюду, всё, что от нас требовалось, – это их читать, начиная с «Беовульфа» и заканчивая Беккетом. Некогда было беспокоиться, что писательниц оказалось всего четыре: сестры Бронте, выступавшие единой командой, Джордж Элиот, Джейн Остин и одна поэтесса, Кристина Россетти. Последняя не относилась к числу великих поэтов, в отличие от Эмили Дикинсон, но нам никто и не стремился рассказывать о выдающихся женщинах. В Оксфорде вокруг женского вопроса не было заговора молчания – то был заговор невежества. Мы сами собрали книжный клуб и вскоре включили в программу современных писательниц и писателей, а также феминизм. И вот я уже читала Дорис Лессинг и Тони Моррисон, Кейт Миллет и Адриенну Рич. Они стали моей новой библией.

Несмотря на сексизм, снобизм, засилье патриархальных взглядов и безразличие к благополучию студентов, Оксфорд дал нам бесценный навык упорно идти к своей цели и привил уверенность в том, что в основе цивилизованной жизни лежит умственный труд.

И пусть наш наставник нас обесценивал и всерьез не воспринимал – по той лишь причине, что мы были женщинами, – но сам университетский уклад молчаливо укреплял в нас страсть к чтению, познанию и обсуждению.

Это изменило мою жизнь. Учеба была похожа на жизнь в библиотеке, а ведь именно там я бывала счастливее всего.

Чем больше я читала, тем сильнее сопротивлялась предубеждению, что литература – это удел меньшинства, что читатель должен иметь определенное образование или принадлежать к нужному классу. Книги принадлежали мне по праву рождения. Никогда не забуду, какое волнение охватило меня, когда я узнала: первое стихотворение, записанное на древнеанглийском языке – «Гимн Кэдмона», – сочинил пастух из Уитби примерно в 680 году нашей эры, когда настоятельницей местного монастыря была святая Хильда.

Только представьте… женщина возглавляет аббатство, а неграмотный пастух пишет стихотворение такой удивительной красоты, что образованные монахи записывают его и потом читают гостям и паломникам.

Вот как всё было: Кэдмон проводил больше времени с коровами, чем с людьми, и не знал ни стихов, ни песен. Когда в аббатстве проходили праздники и под конец каждый желающий мог что-то спеть или продекламировать, Кэдмон обычно сбегал к своим коровам, где никто ему не докучал. Но в ту ночь ему явился ангел и велел петь – ведь если он мог спеть коровам, то может спеть и ангелу. Кэдмон грустно ответил, что не знает ни одной песни, но ангел всё же велел ему петь – о сотворении мира. Тогда Кэдмон разомкнул уста, и из них полилась песня (самое раннее упоминание этой легенды вы можете найти в «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного).

Чем больше я читала, тем глубже училась чувствовать, тем крепче становилась моя связь с жизнями других людей. Я больше не была сама по себе. Больше не дрейфовала на своей маленькой шлюпке в настоящем, теперь у меня были мосты, ведущие на твердую почву. Пусть прошлое – это чужестранные земли, мы всегда можем вывезти оттуда всё необходимое.

Литература – это наш общий язык. Язык, который не подчиняется коммерческим интересам. Выжать как лимон и пойти дальше – так относятся к популярной культуре, но с литературой так поступить нельзя.

Говорят, что в процессе покорения дикой природы мы потеряли что-то важное. Но ведь нам, людям, нужна не только неосвоенная природа, нам нужны буйные просторы воображения.

Чтение – это пространство, где обитают чудовища.

Первый оксфордский семестр мы завершили чтением «Четырех квартетов» Т. С. Элиота.

Я думала о беге из века в век. О том, как сложно изменить прошлое. Оно, словно бдительная компаньонка, тащится следом, каждый раз заслоняя от нас новизну настоящего – возможность поступить иначе.

Я размышляла над тем, можно ли искупить прошлое, примириться с ним, возможно ли остановить давние войны, усмирить старых врагов, способны ли вепрь и гончий пес заключить пусть шаткое, но подобие перемирия?

Я размышляла об этом, потому что подумывала навестить миссис Уинтерсон.

Мысль о том, что мы могли бы попробовать выйти за пределы бытового конфликта, была очень привлекательной. Юнг утверждал, что конфликт нельзя разрешить на том уровне, на котором он возник – здесь существуют только победитель и побежденный, нет никакого шанса на примирение. Нужно вознестись над конфликтом, взглянуть на бурю с высоты.

У Чосера в финале «Троила и Крессиды» есть изумительный отрывок: поверженный в битве Троил гибнет и возносится на седьмое небо. Оттуда он окидывает взглядом подлунный мир – наш мир – и начинает смеяться, потому что видит теперь, насколько всё бессмысленно – всё, что казалось таким важным, все наши распри и неразрешимые противоречия.

В средневековом сознании легко уживалась идея изменчивости: всё в подлунном мире происходит по воле случая и кажется не тем, чем является на самом деле. Поднимая глаза к небу и звездам, мы считаем, что смотрим наружу и видим вселенную. Средневековый человек полагал, что смотрит внутрь: Земля – захудалый наблюдательный пункт, космическая помойка, пользуясь выражением миссис Уинтерсон, а центр всего, вернее, в центре всего – ядро божественного миропорядка, основа которого – любовь.

Мне нравится, что порядок строится на любви.

Я поняла – пусть и довольно смутно, – что мне необходимо отыскать место, где моя жизнь могла бы найти успокоение. Я также поняла, что без любви на этом пути не обойтись.

Я написала миссис Уинтерсон с вопросом: не будет ли она против, если я приеду на рождественские каникулы, и можно ли пригласить подругу? Она согласилась. Удивительное дело.

Она не поинтересовалась тем, как я жила всё это время, – не вспоминала о счастье или нормальности, о том, что я ушла из дома и уехала в Оксфорд. И я не пробовала объяснить. Такое положение дел никому из нас странным не казалось – в мире Уинтерсонов это было в порядке вещей.

Вот она – со своим новым электронным орга́ном, самодельной домашней радиостанцией и огромными, как радары для обнаружения инопланетных форм жизни, наушниками.

А вот я и моя подруга Вики Ликориш. Я заранее предупредила миссис У., что Вики – черная.

Удачный шаг, потому что миссис Уинтерсон обожала миссионерский труд и, похоже, решила, что раз моя лучшая подруга – черная, это хороший повод заняться спасением душ. Она отправилась прямиком к вернувшимся из Африки проповедникам и спросила: «Что они там едят?»

Ей ответили – ананасы. Непонятно почему. В Африке вообще есть ананасы? А впрочем, это и не важно, семья Вики была родом из Сент-Люсии[19].

Миссис Уинтерсон не была расисткой. Она исповедовала своего рода миссионерскую толерантность, пускай несколько снисходительную. Но оскорбительных высказываний о цвете кожи или национальном происхождении в своем присутствии она не позволяла.

Поразительно прогрессивный подход для ее времени: как раз тогда в городки, где проживали белые работяги, которым и без того не хватало рабочих мест, потянулись потоки пакистанцев. Тогда, как и сейчас, никто не вспоминал об имперском наследии. Великобритания часто вмешивалась во внутренние дела других государств: колонизировала, оккупировала и завоевала половину земного шара. Мы распиливали одни страны на части и создавали другие. Когда кто-то из насильно выстроенного нами мира просил что-то взамен, мы приходили в негодование.

Но церковь Елим привечала всех и каждого. Нас учили принимать «наших заморских друзей».

Когда мы с Вики прибыли в Аккрингтон, миссис Уинтерсон вручила ей собственноручно связанный плед, чтобы та не мерзла, и сообщила мне: «Они очень чувствительны к холоду».

Интересы миссис Уинтерсон часто превращались в навязчивую идею. Вот уже почти год она вязала во славу Иисуса. С рождественской елки свисали вязаные украшения, собака маялась в новогодней курточке из красной шерсти с белыми снежинками. Был связан рождественский вертеп: каждому пастуху полагался вязаный шарфик, потому что наш Вифлеем находился в нескольких автобусных остановках от Аккрингтона[20].

Папа открыл мне дверь в новой вязаной жилетке и вязаном галстуке в тон. Весь дом был обвязан и перевязан.

Ну да ладно. Зато нигде не было и следа револьвера, а миссис У. надела праздничный зубной протез.

– Вики, – сказала она, – присаживайся. Я приготовила тебе сырный тост с ананасами.

Вики решила, что это какой-то местный ланкаширский деликатес.

На следующий день нас ждал окорок с ананасом, а после – консервированные ананасы кусочками. Затем подавали оладьи с ананасами и перевернутый пирог – снова с ананасами. Курицу по-китайски – понятно, с ананасами, а потом – коктейльные шпажки с кубиками чеддера и кусочками ананаса, воткнутые в половинку обернутого фольгой капустного кочана.

В конце концов Вики сказала: «Я не люблю ананасы».

Этого делать не стоило. Настроение миссис Уинтерсон мгновенно изменилось. Она объявила, что на ужин будут котлеты. Мы не возражали, но в тот вечер вообще-то собирались в паб за креветками с жареной картошкой.

Вернувшись домой часов в десять вечера, мы обнаружили угрюмую миссис Уинтерсон у газовой плиты. В доме стоял чудовищный запах горелого масла, мяса и жира.

В небольшой пристроенной к дому кухоньке миссис Уинтерсон механически переворачивала на сковороде нечто черное размером с пуговицу.

– Я с шести вечера эти котлеты готовлю, – сказала она.

– Но ты же знала, что мы собирались уйти.

– Но вы же знали, что я обещала котлеты.

Мы не знали, как поступить, так что пошли спать – Вики наверх, а я на надувной матрас в гостиную. На следующее утро к завтраку нас ждал накрытый стол. В центре высилась пирамида ждущих своего часа консервных банок с ананасами, а рядом открытка в викторианском стиле с котом и кошкой, стоящими на задних лапах в костюмчиках жениха и невесты. Подпись гласила: «Никто нас не любит».

Пока мы прикидывали, стоит ли сбежать на работу сразу или можно рискнуть и приготовить себе тост, в комнату ворвалась миссис Уинтерсон, схватила открытку и швырнула ее обратно на стол. «Это мы с твоим отцом», – сказала она.

На Рождество мы с Вики подрядились работать в психиатрической больнице. В этом огромном здании викторианской эпохи я жила и работала целый год перед Оксфордом; у них была обширная прилегающая территория, своя пожарная машина и клуб. Пристанище для буйных, опасных, больных и обреченных. Кое-кто из старожилов оказался здесь, потому что решил завести ребенка, кое-кто – потому что решил убить ребенка, а некоторые обитали здесь вместе с детьми. Странный мир – одинокий и оживленный одновременно.

Мне нравилось там работать, вычищать за подопечными дерьмо и блевотину, разносить еду на огромных подносах. Я работала сменами по двенадцать часов. Быть может, окружающее безумие заглушало мои собственные страхи. Я испытывала сострадание к пациентам. И думала о том, как мне повезло: ведь сойти с ума может каждый.

Единственное, что мне там не нравилось – тележки с успокоительными. Пациентов накачивали седативными и транквилизаторами. Шприцы, пожалуй, гуманнее, чем обитые матами изоляторы и смирительные рубашки, но, впрочем, я в этом не уверена. Палаты и коридоры пропахли валиумом и аминазином – от последнего у пациентов портились зубы.

Мы с Вики уходили на работу и возвращались, стараясь не замечать, что дома, на Уотер-стрит, обстановка была даже безумнее, чем на работе. Дом на глазах становился всё мрачнее и готов был рассыпаться – прямо как в рассказах Эдгара Аллана По. Рождественские украшения висели, гирлянды светились, но от этого делалось только страшнее.

Примерно неделю миссис Уинтерсон с нами не разговаривала. Однажды вечером мы вернулись с работы, шел снег, на улице славильщики распевали святочные песни. И тут я поняла, что у нас дома проходит церковное собрание.

Миссис Уинтерсон была в приподнятом настроении. Она нарядилась в красивое платье и, когда мы с Вики вошли в дом, встретила нас тепло.

– Я как раз иду за каталкой, хотите пирога?

– Что такое «каталка»? – спросила Вики. Ей на ум явно пришли больница и медицинская каталка для перевозки лежачих пациентов.

– На Севере так называют сервировочный столик, – ответила я, а миссис Уинтерсон резво вкатила в гостиную тележку с подогретыми пирогами.

В этот момент ко входной двери подошла группа славильщиков-конкурентов – возможно, из Армии спасения, но миссис У. и слышать об этом не хотела. Она распахнула дверь и заорала:

– Иисус уже здесь! А ну, пошли вон!

– Это было чересчур, мам.

– Мне и так многое приходится терпеть, – она многозначительно на меня посмотрела. – Знаю, что Библия учит нас подставлять другую щеку, но на всех желающих щек не напасешься!

Вики было нелегко. Перед самым Рождеством она пошла спать и обнаружила, что ее наволочку кто-то стянул с подушки и набил религиозными брошюрами о конце света. Ей стало понятнее, каково это – жить в Конце Времен.

– Там, откуда ты родом, жить, наверное, тяжко, – сказала миссис Уинтерсон.

– Я родилась в Лутоне, – ответила Вики.

Но ей и правда было тяжко. Всем было тяжко. Свисавшие с потолка бумажные цепочки стали походить на смирительные кандалы.

Папа проводил большую часть времени в сарайчике на заднем дворе: готовил для церкви скульптурную композицию. Я полагаю, что-то вроде алтарного образа в евангелическом духе. Пастор хотел украсить воскресную школу, но важно было избежать сходства с католическими истуканами, прямой запрет на которые был в книге Исхода.

Папа любил лепить глиняные фигурки и раскрашивать их. Сидел и красил шестую.

– Что это? – спросила Вики.

Это были Семь гномов, обретших спасение. Белоснежка отсутствовала – видимо, потому что почти полностью воплощала еретический католический образ Девы Марии. У каждого гнома была именная табличка: Питающий Надежду, Исполненный Веры, Исполненный Духа, Благочестивый, Достойный, Бдящий и Исполненный Рвения.

Отец тихонько водил кисточкой.

– Твоя мать не в духе, – проговорил он.

Мы оба понимали, что это значит.

Миссис Уинтерсон готовила заварной крем на кухне. Она судорожно вращала ложкой в кастрюле так, словно там плескались темные воды бездны. Когда мы прошли мимо, по дороге из сарайчика отца, она, не отрывая взгляда от кастрюли, сообщила: «Грех. В нем корень всех зол».

Вики не привыкла к такой манере общения: то молчать целыми днями, то вдруг изрекать обрывки роковых предсказаний, которые мы все должны были бы разделить и понять, чего, впрочем, никогда не случалось. Я видела, что Вики напряжена, а отец пытается подать мне знак. Я заглянула в ящик с тряпками и щетками. Револьвера там не было.

– Думаю, нам пора, – сказала я Вики.

На следующее утро я сообщила матери, что мы уезжаем. «Ну, еще бы», – ответила она.

Домик «два на два». Длинный темный коридор, убогие комнатки. Туалет во дворе, угольный погреб, мусорки и собачья конура.

– Пока, мам.

Она не ответила. Ни тогда, ни потом. Больше я не возвращалась. Больше я ее не видела.