Я решилась подать документы в Оксфорд на отделение английского языка и литературы только потому, что это было самое невероятное, что я вообще могла сделать. Среди моих знакомых не было никого, кто закончил университет, и, хотя общество поощряло желание умных девочек продолжить образование в педагогическом колледже или сдать экзамен на бухгалтера, учеба в Оксфорде или Кембридже явно не входила в список жизненных приоритетов.

Закон о равной оплате труда вступил в силу в Британии в 1970 году, но ни одна из знакомых мне женщин не получала зарплату, хоть сколько-нибудь приближавшуюся к равной, – да и не считала, что заслуживает этого.

На промышленном севере Англии были распространены традиционные виды занятости «синих воротничков» – работа на фабриках, мануфактурах и в шахтах – тяжелый и квалифицированный труд. Экономикой по-прежнему заправляли мужчины.

Женщины обеспечивали сохранность семей и общин, но их вклад был невидимым, не поддавался измерению, не оплачивался и не ценился обществом. А потому мой мир был полон сильных и деятельных женщин, которые именовались «домохозяйками» и были вынуждены полагаться на мужей. Мать так же поступала с отцом. Она его не уважала (что было несправедливо), но называла главой семьи (что было неправдой). Такая модель семейной и домашней жизни воспроизводилась повсюду, куда ни глянь.

Лишь несколько моих знакомых женщин работали там, где требовалось образование или предполагался высокий уровень ответственности, – и все они были не замужем. Большинство школьных учительниц были не замужем. Миссис Рэтлоу была вдовой и возглавляла английскую кафедру, но по-прежнему готовила и убирала в доме за своими сыновьями, а также никогда не брала отпуск. Она считала – вот ее слова, которые я никогда не забуду: «Если женщина сама по себе больше не представляет интереса для противоположного пола, ее замечают лишь тогда, когда она приносит практическую пользу».

Отлично сказано – и высказывание это должно было бы сделать ее феминисткой, но на идеологическую борьбу у нее времени не было. Она обожала мужчин, несмотря на то, что отсутствие супруга делало ее невидимой в собственных глазах – самое грустное из всех невидимых мест, занятых женщинами. Жермен Грир опубликовала свою «Женщину-евнуха» в 1970 году, но никто из нас ее не читал.

Мы не были интеллектуалками. Мы были северянками. Город, в котором мы жили, был невелик, не чета Манчестеру, и феминизм, казалось, до нас еще не добрался.

«Бой-бабы» – так, с одобрением и осуждением одновременно, у нас на Севере называли женщин из рабочего класса. Этот хлесткий образ не давал нам почувствовать собственную цельность. Женщины у нас были с характером, именно так их воспринимали и дома, и в обществе: открытки с морских курортов пестрели картинками худосочных коротышек-мужчин и властных женщин. На попойках в рабочих клубах разыгрывались сценки, в которых переодетые в платки и фартуки мужчины пародировали и в то же время прославляли грозных женщин, которых они любили, побаивались и от которых зависели. Между тем, эти женщины, которые якобы должны были поджидать своих мужей у порога, готовые огреть их скалкой, сами никакой финансовой автономией не обладали. А если и обладали, то тщательно это скрывали.

Знакомые мне женщины, заправлявшие собственным маленьким бизнесом, – хозяйки лотков на рынке, на одном из которых я и работала, или забегаловки, торговавшей рыбой и жареной картошкой, где я не раз обедала, – притворялись, что предприятие принадлежит их мужьям, а они там просто работают.

На первом и единственном школьном уроке полового просвещения нам рассказали вовсе не о сексе, а о межполовых экономических отношениях. Девочки должны были платить за себя сами, потому что так полагалось в современном обществе, но деньги следовало заранее незаметно отдать мальчику, чтобы все видели, что расплачивается он. Билеты на автобус или в кино можно было купить самой, но позже, на этапе семейного бюджета, следовало делать вид, что всё принадлежит ему. «Мужская гордость» – кажется, учительница назвала это так. Я подумала тогда, что глупее и не придумаешь; попытка сделать вид, что земля плоская, только применительно к социальным отношениям.

И только две женщины с удовольствием жили так, как хотели, ничего не изображая перед обществом, – пара, державшая магазинчик сладостей. Им, однако, приходилось скрывать свою сексуальность, открыто признать себя парой они не могли. Люди над ними посмеивались, а одна из них носила балаклаву.

Я была женщиной. Женщиной из рабочего класса. Женщиной, которая хотела любить женщин без чувства вины и насмешек. Именно эти три фактора, а не профсоюзы или классовая борьба в понимании леваков-мужчин, и сформировали мои политические взгляды.

Левым понадобилось много времени, чтобы увидеть женщину как независимую и равную себе и осознать, что ее сексуальность не ограничивается реакцией на мужское желание. То, что я знала о политике левых, меня не устраивало – я чувствовала себя не у дел. И я вовсе не стремилась улучшить жизненные условия. Я стремилась изменить свою жизнь до неузнаваемости.

* * *

В конце семидесятых на политическую арену вышла Маргарет Тэтчер. Она заговорила о новой культуре риска и вознаграждения: о том, что достичь можно чего угодно и каждый может стать тем, кем захочет, если только сильно постарается и откажется от таких привычных, но таких тесных рамок традиций.

К тому времени я уже ушла из дома. Работала по вечерам и выходным, чтобы закончить учебу. Никакие рамки традиций меня не сдерживали.

Мужчины среднего класса, агитировавшие за партию лейбористов, меня не убедили. Мужчины рабочего класса, ратовавшие за повышение заработной платы, чтобы их жены сидели дома, тоже. Тэтчер же, как мне казалось, могла предложить кое-что получше.

Семейная жизнь не вызывала у меня уважения. Дома у меня не было. Зато храбрости и гнева – хоть отбавляй. Я была умна. Ни к кому не привязана эмоционально. Я ничего не смыслила в гендерной политике. Образцовый субъект рейгановско-тэтчеровской революции.

Миссис Рэтлоу помогла мне подготовиться к вступительному экзамену в Оксфордский университет. Мне назначили дату собеседования, и я купила билет на автобус до Оксфорда.

Я подала документы в колледж Святой Екатерины, потому что он казался мне современным и прогрессивным, к тому же парни и девушки там учились вместе. И еще потому, что он был сформирован на базе общества Святой Екатерины – жалкий спутник именитых оксфордских колледжей, как раз для бедных студентов, которые не могли позволить себе Оксфорд.

Но теперь это был настоящий Оксфорд. Может быть, я смогу там учиться.

Я вышла из автобуса в Оксфорде и спросила, как пройти к колледжу Святой Екатерины. Я чувствовала себя Джудом Незаметным из романа Томаса Харди и была твердо намерена не повеситься.

Я и понятия не имела, что на свете есть такой красивый город, такие колледжи с внутренними дворами и лужайками, полные спокойной силы, которая и сейчас чарует меня.

Мне предоставили жилье на одну ночь и питание за счет колледжа, но другие абитуриенты держались так уверенно, что я постеснялась есть вместе с ними.

Внятно изложить свои мысли на собеседованиях у меня не вышло, потому что впервые в жизни мне казалось, что я как-то не так выгляжу, как-то не так говорю. Все вокруг выглядели расслабленно, хотя я подозреваю, что в действительности это было не так. Допустим, одеты они и вправду были лучше, и речь их звучала иначе. А я была сама не своя – и не понимала, как могла бы в тот момент оставаться собой. Я постаралась спрятаться, скрыть себя, но притвориться кем-то другим так и не сумела. Через несколько недель прислали отказ.

Я пришла в отчаяние. Миссис Рэтлоу предложила рассмотреть другие варианты, но для меня других вариантов не существовало. Другие варианты меня не интересовали, мне был интересен Оксфорд.

Тогда я разработала план.

Я наконец-то получила права. Продала «мини», который вообще-то мне не принадлежал, и за 40 фунтов купила «хиллман имп», оборудованный для езды на государственных дорогах[15]. Двери у автомобиля не открывались, но двигатель работал хорошо. Если вы были готовы залезать в машину через откидное стекло на заднем сиденье, уехать можно было далеко.

Джейни сказала, что поедет со мной, так что мы взяли мою палатку и отправились в Оксфорд со скоростью 50 миль в час – максимум, на который был способен «имп». По дороге приходилось часто останавливаться, чтобы долить бензин, масло, воду и тормозную жидкость. У нас с собой было два яйца – на случай, если радиатор даст течь. В те времена радиатор можно было запросто починить, разбив в него яйцо. Ремень вентилятора заменяли нейлоновым чулком, а порванный тросик сцепления чинили с помощью двух болтов и банки от газировки (банку пробить по бокам, к концам оборванного тросика прикрутить болты и просунуть их в отверстия банки – будет греметь, конечно, но сцепление выжать можно).

У Джейни дома обнаружился туристический справочник, в котором мы заранее присмотрели дешевый кемпинг у гольф-клуба под Оксфордом.

Дорога заняла часов девять, но мы прихватили бекон с фасолью и были счастливы.

На следующий день у меня было назначено собеседование со старшим преподавателем и одним из научных сотрудников кафедры английского языка. На встрече должен был присутствовать еще один научный сотрудник, но он, к счастью для меня, куда-то уехал.

Я снова столкнулась с той же проблемой, что и в прошлый раз, – попросту потеряла дар речи и от волнения начала лепетать, словно… когда я волнуюсь, я превращаюсь в нечто среднее между Билли Баддом и Ослом из «Шрека».

В отчаянии я всплеснула руками и тогда только заметила на ладонях масляные пятна. «Имп» подтекал.

Мне ничего не оставалось, кроме как объяснить скороговоркой, как в «Шреке», про «хиллман имп», палатку, лоток на рынке, где я работала, чуточку про апокалипсис, миссис Уинтерсон и английскую прозу от А до Я…

На столе лежал вскрытый конверт с письмом от миссис Рэтлоу. Я не знаю, что она там написала, но мне задали вопрос о миссис Олифант.

– Я хочу писать лучше, чем она.

– Это не очень сложно, хотя у нее есть прекрасный рассказ о привидениях, который называется…

– «У открытой двери». Я его читала. Страшный.

По какой-то причине миссис Олифант оказалась на моей стороне.

Старший преподаватель рассказал, что колледж Святой Екатерины – заведение прогрессивное и что основали его совсем недавно, в 1962 году. Сюда принимали выпускников государственных школ, а еще это был один из немногих колледжей, где поддерживали смешанное обучение.

– У нас учится Беназир Бхутто. А Маргарет Тэтчер, как вам известно, изучала химию в Сомервиль-колледже.

Мне это не было известно. И кто такая Беназир Бхутто, я тоже понятия не имела.

– Вам бы хотелось, чтобы премьер-министром стала женщина?

Да… В Аккрингтоне женщины могли стать разве что женами или учительницами, или парикмахершами, или секретаршами, или продавщицами.

– Женщины точно могут работать в библиотеке, и я рассматривала такой вариант, но вообще-то я хочу писать книги сама.

– В каком жанре?

– Я не знаю. Я постоянно пишу.

– Многие девушки и юноши этим заняты.

– Нет, только не в Аккрингтоне.

Повисла пауза. Научный сотрудник спросил, считаю ли я, что женщины могут быть великими писательницами. Вопрос меня ошеломил. Я об этом никогда не задумывалась.

– Конечно. И почти все они собрались ближе к началу алфавита: Остин, Бронте, Элиот…[16]

– Мы, разумеется, изучаем этих писательниц. Вирджиния Вулф в программу не входит, однако же вам она непременно покажется занимательной, но в сравнении с Джеймсом Джойсом…

Эта беседа позволила мне получить исчерпывающее представление о предрассудках и прелестях обучения в Оксфордском университете.

Я вышла из колледжа и спустилась по Холивелл-стрит к книжному магазину Блэквелла. Пять этажей книг – такого я раньше никогда не видела. У меня закружилась голова, как если бы я вдохнула слишком много кислорода. Я подумала о женщинах. Целое море книг, сколько из них написано женщинами и сколько же времени у них на это ушло? Почему до сих пор так мало писательниц и поэтесс, а тех, кого считают великими, – и того меньше?

Я была одновременно взвинчена, полна надежд и в то же время обеспокоена услышанным. Я тоже женщина – и что же, мне суждено лишь наблюдать, как другие пишут книги? Смогла бы я изучать то, чего мне никогда не достичь? Получится у меня чего-то достичь или нет, я не знала, но твердо решила попробовать.

Позже, когда я добилась успеха, собрав по дороге урожай обвинений в самонадеянности, мне хотелось притащить каждого неверно истолковавшего мои слова журналиста на это самое место, чтобы они увидели: для женщины, а в особенности для женщины из рабочего класса, хотеть быть писательницей, причем хорошей писательницей, и верить в то, что ты этого достойна, – не самонадеянность. Это политическое высказывание.

Как бы то ни было, в тот день звезды были на моей стороне. Я получила место в университете, меня приняли с отсрочкой, на следующий год.

Это привело меня к кандидатуре Маргарет Тэтчер на выборах 1979 года. Она была энергична, умела убеждать и действительно знала цену куску хлеба. Она была женщиной – а значит, возможно, и я смогу добиться успеха. Если дочь бакалейщика смогла стать премьер-министром, значит, и девушка вроде меня способна написать книгу, которая попадет на полки раздела «Английская проза от A до Я».

Я проголосовала за нее.

Сейчас принято говорить, что Маргарет Тэтчер оказала решающее влияние на две политические партии: ее поддерживала и собственная партия, и левая лейбористская оппозиция. Куда реже упоминается, что Рейган в Соединенных Штатах и Тэтчер в Соединенном Королевстве навсегда разрушили послевоенный мировой уклад – общественный договор, просуществовавший более тридцати лет.

Отправимся в 1945 год. В Великобритании и Западной Европе и левые, и правые – все понимали, что послевоенное восстановление не может опираться на устаревшие и дискредитировавшие себя принципы неолиберальной экономики и свободного рынка: нерегулируемый рынок труда, прыгающие цены, отсутствие социальных гарантий для больных, пожилых и безработных. Нам требовались жилье, рабочие места, система поддержки безработных, государственный контроль над коммунальными службами и транспортом.

Это был настоящий прогресс в человеческом сознании, переход к коллективной ответственности, понимание, что мы должны что-то не только своей стране, собственным детям и семьям, но и друг другу. Обществу. Цивилизации. Культуре.

Почвой для этого переворота стали не викторианские ценности и филантропические идеи, не политика правых сил, нет, он стал результатом печальных уроков войны и – что важно – признания весомых преимуществ социализма.

В семидесятые рост британской экономики замедлился. Мы задолжали МВФ, цены на нефть росли. Никсон отпустил курс доллара в свободное плавание. Профсоюзы вели бесконечные дебаты, идеи социализма потускнели – всё это позволило Рейгану и Тэтчер в начале восьмидесятых отбросить прочь докучливые аргументы об обществе справедливости и равенства. План заключался в том, чтобы последовать за Милтоном Фридманом и его соратниками из Чикагской школы экономики: вернуться к старому доброму свободному рынку, а заодно преподнести это общественности как новую панацею.

Добро пожаловать, TINA[17] – альтернативы нет.

В 1988 году Найджел Лоусон, канцлер казначейства в правительстве Тэтчер, назвал сложившийся после войны общественный уклад «послевоенным заблуждением».

Я не осознавала следующего: когда деньги становятся основной ценностью, образование начинают рассматривать исключительно с утилитарной точки зрения, а отвлеченная умственная деятельность, результат которой нельзя измерить и взвесить, перестает считаться полезной. Общественные блага теряют смысл. Выбраться из порочного круга «заработал – проел» очень сложно, когда исчезает дешевое жилье. А на руинах разрушенного общества остаются лишь нищета и нетерпимость.

Я не знала, что Тэтчер будет финансировать свое экономическое чудо за счет продажи национализированных активов и предприятий.

Я не осознавала последствий приватизации общества.

Я проезжаю под виадуком, мимо заводского района. Вот церковь пятидесятников Елим, из нее выходит мой отец в комбинезоне. Он помогал красить. Моя нога приподнимается над педалью газа, я готова притормозить. Хочу с ним попрощаться, но не делаю этого, потому что не могу. Заметил ли он меня? Я не знаю. Смотрю в зеркало заднего вида. Он уходит домой. А я уезжаю прочь.

Я уже выехала из города и проезжаю Освальдтуисл. Вот фабрика собачьих галет. Несколько детишек караулят у задней двери в ожидании кусочков бракованного зеленого и розового печенья в форме косточки. Только один привел с собой собаку.

Я за рулем фургончика-малолитражки «моррис майнор», пришедшего на смену «импу». В багажнике велосипед, книги, чемоданчик с одеждой, пакет бутербродов с сардинами и двадцать галлонов бензина в канистрах, потому что никто меня не предупредил, что на шоссе есть заправки. Автомобильный генератор барахлит, и я боюсь глушить двигатель. Мне приходится сворачивать на обочину, выскакивать, заливать горючее в бак и снова трогаться с места. Но мне наплевать.

Я еду в Оксфорд.