В Аккрингтонской городской библиотеке можно было отыскать практически любую книгу. Например, изданную в 1932 году «Автобиографию Элис Б. Токлас» Гертруды Стайн.

Мне было шестнадцать, и я только дошла до буквы «М» – не считая Шекспира, который не относился к алфавиту примерно потому же, почему черный – больше, чем просто цвет. Черный – это все цвета вместе взятые, а Шекспир – весь алфавит сразу. Я читала его пьесы и сонеты, как люди одеваются по утрам. Вы ведь не сомневаетесь: «Нужно ли мне сегодня одеться?» (А в те дни, когда сомневаетесь, вы явно не в себе, физически или психологически, и не способны задавать вопросы – но до этого мы доберемся позже.)

Буква «М» начиналась с Эндрю Марвелла, поэта семнадцатого века. Ознакомившись однажды на ступеньках библиотеки с творчеством Т. С. Элиота, я решила добавить в свой список литературы поэзию. Стихи учить легче, чем прозу. А единожды заученные стихи превращались в световой меч. Они освещали истинное положение вещей и помогали проложить путь.

Марвелл написал одно из самых чудесных стихотворений в истории английской поэзии – «К стыдливой возлюбленной». Вот как оно начинается: «Когда б владели мы и временем, и миром…»[11]

«Временем и миром»… Я была молода, поэтому времени у меня было достаточно. Оставалось завоевать мир. Забавно, ведь у меня тогда даже комнаты своей не было.

Великую надежду дарили мне последние строки. Это стихотворение о соблазнении, и в этом его очарование, но в то же время это стихотворение о жизни, оно прославляет любовь и желание, воспевает желание как вызов, брошенный самой смерти.

«Мы не можем задержать время, – говорит Марвелл, – но можем бежать с ним наперегонки. Мы способны пустить его вскачь. Вспомните песочные часы – заезженный штамп, символ медленно утекающего времени, и жажду бессмертия в духе Фауста – о, если бы время можно было остановить, если бы мы только могли жить вечно…»

«Нет, – отрезает Марвелл, забудьте об этом, зайдите с другой стороны, проживите отпущенное вам время взахлеб, так неистово, как только сможете». Впрочем, он сказал об этом лучше меня:

Прочтите эти строки вслух. И посмотрите, как Марвелл обрывает строку на «не сдержать» – в этом самом месте возникает микропауза, будто солнце действительно остановилось, – а потом строка пускается вскачь.

Я подумала: «Если оставаться там, где я есть, я не могу – а я совершенно точно не могу, – тогда направлю все усилия на то, чтобы выбраться».

Оказалось, я попала в хорошую компанию. Писатели часто бывают изгнанниками, отверженными, изгоями и беглецами. Такие писатели стали моими друзьями. Каждая книга – словно послание в бутылке. Открывай!

* * *

Буква «М». Кэтрин Мэнсфилд – единственная писательница, которой завидовала сама Вирджиния Вулф… Но Вирджинию Вулф я тогда еще не читала.

Так или иначе, в те времена я не мыслила в категориях гендера или феминизма: мои политические взгляды исчерпывались осознанием того, что я принадлежу к рабочему классу. Но я всё-таки замечала, что женские фамилии встречаются реже и стоят друг от друга на полках дальше, чем мужские. Когда я пыталась читать книги «о» литературе (большая ошибка), то не могла не заметить, что все они написаны мужчинами о писателях-мужчинах.

Меня это не беспокоило; я тонула, а в открытом море совершенно не важно, из какой древесины сделана доска, удерживающая тебя на плаву.

Кэтрин Мэнсфилд – еще одна писательница, страдавшая туберкулезом, как Лоуренс или Китс. Благодаря им всем я меньше тревожилась из-за постоянно мучившего меня кашля. Кэтрин Мэнсфилд – писательница, чьи рассказы были так далеки от моего жизненного опыта шестнадцатилетней девушки.

Но в этом и был весь смысл. Читать о чем-то имеющем отношение к реальности вашей жизни не слишком полезно. Если уж на то пошло, реальность есть реальность и не более того, страстные томления души ей не удовлетворишь. Вот почему, соединяя в книге собственной жизни вымысел и реальность, мы становимся свободнее. Чем шире круг нашего чтения, тем мы свободнее. Эмили Дикинсон едва ли выезжала за пределы своего поместья в Массачусетсе, но, когда мы читаем: «Стояла жизнь моя в углу заряженным ружьем…»[12], мы понимаем, что перед нами сила воображения, способная не расцветить жизнь, но разнести ее в клочья.

Так что я безостановочно читала. Читала о том, что выходило за пределы моей истории и географии, за пределы случаев с подкидышами и кирпичами Nori, за пределы истории о дьяволе и чужой колыбели. Великие писатели и писательницы находились не за тридевять земель, они были здесь, в Аккрингтоне.

* * *

В Аккрингтонской городской библиотеке книги расставляли в соответствии с десятичной классификацией Дьюи – каждый том вносили в каталог с большой тщательностью (за исключением всеми презираемых бульварных романов). Любовные романы помечали розовой полосой на корешке и в случайном порядке раскидывали по полкам в секции «Романтика». Истории о морских приключениях ждала та же судьба, но помечали их полосой зеленого цвета. На обложках ужастиков красовалась черная полоса. На низкосортных детективах – белая, но библиотекарша ни за что бы не поставила Рэймонда Чандлера или Патрицию Хайсмит в детективную секцию – это была настоящая литература. По той же причине «Моби Дик» не попадал в морские приключения, а «Джейн Эйр» не считали любовным романом.

У юмора была отдельная секция с игривой волнистой оранжевой полосой. Как и почему на этих полках оказалась Гертруда Стайн, я так и не выяснила. Могу только предположить, что кому-то написанное ею показалось бессмыслицей…

Что ж, может быть, так оно и было, по меньшей мере в отдельных случаях, но «Автобиография Элис Б. Токлас» – восхитительная книга, задавшая новый путь развития английской литературы в том же смысле, в каком новое направление задал роман «Орландо» (1928) Вирджинии Вулф.

Вулф назвала свой роман биографией, а Стайн написала чужую автобиографию. Обе женщины стерли границу между реальностью и вымыслом: прообразом героини «Орландо» была действительно существовавшая Вита Сэквилл-Уэст, а Стайн писала от лица своей возлюбленной, Элис Б. Токлас.

Конечно, Дефо тоже называл «Робинзона Крузо» автобиографией (Стайн на это ссылается), а Шарлотта Бронте вынуждена была назвать историю Джейн Эйр биографией, потому что женщинам в те времена не полагалось писать выдуманные истории – в особенности со слишком смелой, если не сомнительной, моралью.

Но радикальность Вулф и Стайн состояла в том, что они использовали реально существовавших людей в своих вымышленных текстах и спутали все факты: издание «Орландо» сопровождалось фотографией Виты Сэквилл-Уэст, а Элис Токлас была названа автором книги, будучи на деле любовницей Гертруды Стайн, но никак не писательницей…

Для меня, захваченной идеей идентичности и самопрезентации, эти книги стали откровением. Соединить в книге собственной жизни вымысел и реальность – единственный способ оставить повествование открытым, шанс удержать контроль над историей: пусти ее на самотек, и конец не понравится никому.

В тот вечер, когда я ушла из дома, мне казалось, будто меня вынудили уйти хитростью или силой – и не сама миссис Уинтерсон, но то тягостное отношение к миру, отравлявшее нашу совместную жизнь.

Ее фатализм был всеобъемлющ. Она всасывала свет, словно черная дыра. Она состояла из темной материи: сила ее была незаметной, невидимой и проявлялась лишь в последствиях ее поступков.

Как бы всё обернулось, будь мы счастливы? Как бы всё сложилось, будь чувства между нами светлыми, чистыми, искренними?

Проблема была не в кровном родстве, не в природе и не в воспитании. Теперь я знаю: мы исцеляемся, когда любят нас и когда мы любим сами. Нельзя исцелиться, замкнувшись в тайном обществе из одного человека, зацикливаясь на единственном другом, которого, возможно, мы были бы готовы однажды принять. Эта дорога неизбежно ведет к разочарованию. Миссис Уинтерсон была сама себе тайным обществом и надеялась, что я к нему присоединюсь. Этот навязанный мне принцип я еще долго тащила сквозь свою жизнь. Конечно, в его основе лежит идея романтической любви: ты и я вместе против остального мира. В нашем личном мире существуем только мы двое. Этого мира не существует без нас. А уж если один из нас подведет другого…

Беда в том, что один всегда подводит другого.

Покидая тем вечером дом, я стремилась к любви и верности. Мое страстное желание было вынуждено протискиваться через узенькое горлышко – и в итоге превратилось в идею о «другом», почти близнеце, который будет рядом, но всё же не будет мной. Как у Платона – утерянная половинка целого совершенного существа. Настанет день, мы отыщем друг друга – и тогда всё будет хорошо.

Мне нужно было верить в это – как иначе я могла бы выжить? И всё же меня несло прямиком к опасным жертвам ради любви, которая требует «всё или ничего».

Но – и это важно – в шестнадцать лет у вас нет особого выбора. Вы остаетесь с тем, что унаследовали.

И всё же…

В колоде карт всегда есть джокер. Моим стали книги. Прежде всего, язык, который они предлагали. Способ говорить о сложном. Способ «сердце сохранить живым к любви и красоте», как писал Кольридж.

Большую часть той ночи я бродила по улицам. Ночь тянулась очень долго, хотя ночи и так медленнее дней. Время неравномерно, у каждой минуты своя долгота.

Та ночь растянулась на всю мою жизнь. Я ушла прочь в попытке сойти с темной орбиты материнской депрессии. Я пыталась выйти из тени, которую она отбрасывала. Но не очень-то продвигалась. Казалось, я стремилась вырваться, освободиться, но от себя не убежать. Покинуть физическое пространство не очень сложно. Куда больше времени требуется, чтобы покинуть пространство эмоциональное.

Я проспала под навесом на лужайке для игры в шары с четырех до шести утра. Когда я проснулась, замерзшая и окостеневшая, сквозь облака пробивался стылый октябрьский рассвет. Я дошла до рынка, заказала яичницу и крепкого чая, а потом отправилась со своими немногочисленными пожитками в колледж.

Следующие несколько дней дались мне тяжело. Папаша Джейни наконец решил, что я ему не очень-то нравлюсь – я часто производила плохое впечатление на родителей своих друзей, – и мне запретили ночевать в фургончике. Вместо этого я поселилась в помятом старом «мини», который училась тогда водить.

Автомобильчик был очень хорошим и принадлежал одному чокнутому парню из нашей церкви. Его пожилые родители были не шибко религиозными, зато относились к нему с заботой. Они хотели, чтобы у него был свой автомобиль, а он очень боялся садиться за руль и разрешил мне пользоваться машиной. Сговорившись, мы с ним отогнали «мини» к дому Джейни и припарковали за углом.

Чтобы жить в машине, нужно соблюдать правила. Мои выглядели так: на переднем сиденье я ем и читаю, а на заднем сплю. Так всё было как будто под контролем. Пожитки я держала в багажнике, а через несколько дней решила, что буду всё-таки ездить на «мини» по городу, пусть даже и без прав.

Три вечера в неделю я работала на рынке, упаковывала свитера. По субботам с восьми утра до шести вечера помогала на лотке с овощами и фруктами, так что у меня были деньги на еду, бензин и прачечную.

По субботам мы с Джейни ходили в кино, ели рыбу с жареной картошкой и занимались любовью на заднем сиденье «мини». Потом она уходила домой, а я укладывалась спать и читала Набокова при свете фонарика. Я дошла до буквы «Н», и это меня не радовало.

Я не понимала, почему тело зрелой женщины казалось мужчине таким отвратительным. Больше всего ходить в общественные бани я любила за возможность разглядывать женщин. Они все казались мне прекрасными. Так я давала отпор своей матери, всегда воспринимавшей тело как нечто греховное и уродливое.

Я смотрела на женщин не потому, что желала их. Я любила Джейни, она была для меня желанной, а женщин в бане я разглядывала так же, как разглядывала бы себя, – полагаю, это был мой способ полюбить собственное тело. Не знаю, как бы всё сложилось, если бы мне нравились мальчики, но они мне не нравились. Некоторые из них были симпатичными, но желания во мне не пробуждал ни один. Ни тогда, ни сейчас.

В мой первый год в колледже, когда мы проходили Уилфрида Оуэна и «Мидлмарч», я пожаловалась на Набокова. Призналась, что «Лолита» меня разочаровала. Впервые в жизни оказалось, что на литературу нельзя положиться. Я задала вопрос библиотекарше – как правило, ее суждениям можно было доверять, – и она ответила, что тоже недолюбливает Набокова, как и многие женщины, но рекомендовала об этом в смешанных компаниях не упоминать.

«Мужчины обзовут тебя провинциалкой», – сказала она, а когда я спросила, что это значит, она объяснила, что так называют человека, приехавшего из провинции. Я спросила, считается ли провинцией Аккрингтон, она ответила, что нет, Аккрингтон больше, чем провинция.

Тогда я решила обратиться к учителям.

Английский в колледже вели двое. Главный учитель был эдаким героем-любовником и в итоге женился на одной из моих одноклассниц, едва той стукнуло восемнадцать. Он сказал, что Набоков воистину велик и что однажды я это пойму. «Но ведь он ненавидит женщин», – сказала я, даже не осознавая, что с этого начнется мой феминизм.

– Он ненавидит то, во что женщины превращаются, – ответил герой-любовник. – В этом разница. Он любит женщин до тех пор, пока они не станут такими, какими неизбежно становятся.

Позже в классе возник спор о Доротее Брук из «Мидлмарча» и об отвратительной Розамунд, которая нравилась мужчинам, – видимо, ей удалось не стать тем, во что превращаются остальные женщины…

Спор ничем не разрешился, и я пошла попрыгать на батуте с парой девчонок, которым было плевать на Доротею Брук и Лолиту. Им просто нравилось прыгать на батуте.

Мы до того расшумелись, что потревожили заведующую английской кафедрой миссис Рэтлоу.

Миссис Рэтлоу – женщина средних лет, округлая, словно пушистый кот. У нее была пышная прическа, а глаза она красила фиолетовыми тенями. Носила красные костюмы из полиэстера и зеленые блузки в оборку. Она была самодовольной, нелепой и страшной одновременно, и мы над ней хихикали, хотя предпочитали не попадаться ей на глаза. Но литературу она любила. Всякий раз произнося имя Шекспира, она склоняла голову, а в 1970 году она даже ездила в Стратфорд-на-Эйвоне на автобусе, чтобы своими глазами увидеть легендарную постановку «Сна в летнюю ночь» Питера Брука в белых декорациях. Она была кем-то вроде мисс Джин Броуди, как мне кажется, хотя точно сказать не могу, потому что на тот момент я еще не добралась до литеры «С», а когда добралась, Мюриэл Спарк там не оказалось. Слишком современная это была писательница для «Английской прозы от А до Я».

Была у миссис Рэтлоу и другая ипостась – вдова, мать двоих сыновей-подростков, которые вымахали на голову ее выше. Семейка всегда появлялась в колледже в вихре ругательств, которые миссис Рэтлоу отпускала, въезжая на парковку и выпихивая своих громадных, неуклюжих мальчишек из крохотного автомобильчика «Райли Эльф». Она постоянно орала. Глотала валиум прямо на уроках. Швыряла книги, целясь нам в голову, и грозилась убить. В те времена всё это было в порядке вещей.

Миссис Рэтлоу выскочила из кабинета английского языка и литературы, как назло расположенного рядом с классом, в котором стоял батут. Когда она прооралась и умолкла, я объяснила, что во всем виноват Набоков, а мне нужно одолеть авторов на букву «Н».

– Но у вас по программе уже Уилфрид Оуэн!

– Я знаю, но это поэзия. А я читаю «Английскую прозу от А до Я». Есть такая писательница, миссис Олифант…[13]

Миссис Рэтлоу раздулась, как голубь.

– Миссис Олифант – это не литература. Не следует ее читать!

– Выбирать не приходится – она же стоит на полке в библиотеке.

– А ну-ка, объяснись, девочка, – сказала миссис Рэтлоу, которой вдруг стало интересно, несмотря на то, что ей страсть как хотелось проверить двадцать сочинений по «Гордости и предубеждению».

Так я ей все и вывалила: про маму, про «мини», библиотеку и книги. Миссис Рэтлоу слушала молча, что было весьма необычно. А потом проговорила: «То есть, ты живешь в машине, зарабатываешь на жизнь на рынке, учишься здесь, в колледже, а в остальное время сидишь в Аккрингтонской городской библиотеке и читаешь английскую прозу от А до Я?»

Вообще говоря, это было довольно точное описание моей тогдашней жизни, за исключением секса.

– Мне теперь пришлось включить в список поэзию, – добавила я и объяснила насчет Т. С. Элиота.

Она посмотрела на меня, как в сцене из фильма ужасов, когда хорошо знакомый предмет вдруг превращается в нечто непонятное прямо у вас на глазах. А потом сообщила: «В моем доме есть свободная комната. За еду будешь платить сама, после десяти вечера не шуметь. Я дам тебе ключ».

– Ключ?

– Да, ключ. Металлический предмет, которым открывают дверь.

В ее глазах я вновь стремительно приобретала статус тупицы, но меня это не волновало. Я выдавила: «У меня никогда не было своего ключа. Разве что от машины».

– Я пойду и побеседую с этой твоей мамашей.

– Не надо, – отказалась я. – Прошу, не надо.

Она вручила мне ключ. «В колледж я тебя подвозить не собираюсь, и не рассчитывай. Сзади сидят мальчики, а рядом со мной – моя сумка, – тут она приумолкла, а потом добавила: Может, Набоков и великий писатель, а может, и нет. Я не знаю точно, мне всё равно».

– Мне обязательно дочитывать «Лолиту»?

– Да. Но миссис Олифант не трогай. Я непременно поговорю на выходных с библиотекаршей. В любом случае, читать книги в алфавитном порядке необязательно.

Я начала было объяснять, что мне нужен определенный порядок: например на переднем сиденье «мини» читать и есть, а на заднем только спать, но мне пришлось замолчать на полуслове, потому что девчонки снова принялись прыгать на батуте, и миссис Рэтлоу устремилась к пропотевшему пружинистому брезенту, выкрикивая что-то о Джейн Остин.

Я спустилась в библиотеку, а в кармане у меня лежал маленький серебристый ключ.

Мне очень нравилось помогать библиотекарше расставлять книги. Нравилось ощущать их вес и то, как они встают на свои места на полках.

Она вручила мне стопку книг с оранжевыми полосками на обложках для раздела «Юмор», и тут я впервые заприметила Гертруду Стайн.

– Я думала, ты еще на букве «Н»? – спросила библиотекарша, которая в силу своей профессии верила в алфавитный порядок.

– Да, но я решила себя не ограничивать, – ответила я. – Учительница английского посоветовала. Она говорит, что миссис Олифант – это не настоящая литература. Сказала, что зайдет к вам поговорить о ней.

Библиотекарша вскинула бровь.

– Да ну? Пожалуй, я с ней согласна. Но ведь не можем же мы перепрыгнуть от «Н» сразу к «П»? Хотя, конечно, с писателями на букву «О» есть некоторые сложности.

– Некоторые сложности были и с писателями на букву «Н».

– Да. Английская литература – а может, и вся литература – это всегда неожиданность. И не всегда мы получаем от нее то, что нам нравится. У меня лично были большие сложности с буквой «К». Льюис Кэрролл. Джозеф Конрад. Кольридж.

С библиотекарями спорить не полагается, но я не удержалась и процитировала:

Библиотекарша внимательно посмотрела на меня.

– Очень красиво.

– Кольридж. Ода «Уныние».

– Что ж, возможно, мне стоит пересмотреть отношение к букве «К».

– Придется ли мне пересмотреть отношение к букве «Н»?

– Я считаю так: если в юности читаешь книгу, которая тебе совсем не нравится, отложи ее и попробуй вернуться к ней через три года. Если она тебе не понравится, возьми ее в руки еще через три года. А когда юность пройдет – скажем, когда тебе стукнет пятьдесят, как мне сейчас, – перечитай то, что тебе не нравилось сильнее всего.

– Это точно будет «Лолита».

Она неожиданно улыбнулась в ответ, и я рискнула спросить:

– Ничего, если я пропущу миссис Олифант?

– Думаю, ничего дурного в этом не будет… Хотя она и написала очень хороший рассказ «У открытой двери».

Я подхватила стопку книг и принялась расставлять по местам. В зале было людно, но тихо, очень тихо, и мне подумалось, что такая же атмосфера царит в монастыре, где, несмотря на общность и участие, твои мысли остаются только твоими. Я посмотрела вверх, на огромный витраж и красивую дубовую лестницу. Мне так нравилось это здание.

Библиотекарша объясняла преимущества десятичной системы учета книг Дьюи своей помощнице – оказывается, они распространялись на любую сферу жизни. Эта система упорядочена, словно Вселенная. Она логична. Она надежна. Пользуясь ею, получаешь своего рода моральную поддержку, поскольку твой собственный хаос становится управляемым.

– Всякий раз, когда у меня неприятности, – произнесла библиотекарша, – я вспоминаю десятичную систему Дьюи.

– И что тогда? – восторженно спросила помощница.

– Тогда я вижу проблему как нечто, оказавшееся не на своем месте. Юнг говорил о том же: хаос нашего бессознательного стремится отыскать надлежащее место в рамках сознания.

Помощница молчала.

– Юнг – это кто? – спросила я.

– Это долгий разговор, – ответила библиотекарша. – В любом случае, к «Английской прозе от А до Я» он отношения не имеет. Ты можешь найти его работы в секции «Психоанализ» – вон там, возле «Психологии» и «Религии».

Я глянула в ту сторону. Единственными, кто когда-либо забредал в «Психологию» и «Религию», были две женщины, которые считали себя ведьмами и писали научные работы по современной магии, и длинноволосый мужчина с хвостиком, одетый в футболку – очень грязную – с надписью «ЭГО» спереди и «ИД» сзади. Сейчас все трое находились там и обменивались записочками, как будто им было запрещено говорить. Юнг подождет.

– А Гертруда Стайн?

– Модернистка. Писала, не обращая внимания на смысл.

– Поэтому она попала в секцию «Юмор» в компанию к Спайку Миллигану?

– Десятичная система Дьюи предоставляет некоторую свободу действий. И это еще одно ее достоинство. Она уберегает нас от путаницы, разрешая мыслить свободно. Мой предшественник, должно быть, решил, что модернизм Гертруды Стайн – это чересчур даже для модернистов «Английской прозы от А до Я». Хоть она и писала по-английски, если это можно так назвать, она всё же была американкой и жила в Париже. А сейчас уже умерла.

Я унесла «Автобиографию Элис Б. Токлас» с собой в «мини» и двинулась к дому миссис Рэтлоу. Некоторое время я не решалась зайти. Было слышно, как она орет на сыновей.

Я заглянула в кухонное окно маленького аккуратного домика – не подпирающего соседние, как на Уотер-стрит, а почти коттеджа, – задний двор которого смотрел на поля. Громадные неуклюжие мальчишки ужинали, миссис Рэтлоу гладила белье и читала Шекспира, стоявшего на нотном пюпитре у гладильной доски. Она сняла синтетический пиджак и осталась в нейлоновой блузке с короткими рукавами. Руки у нее были толстые, с ямочками у локтей. Мясистая сморщенная кожа в вырезе блузки обвисла и раскраснелась. Эта женщина воплощала собой всё, что так ненавидел Набоков.

Она читала Шекспира, и ее глаза сияли. Всякий раз заканчивая гладить одну из громадных неуклюжих рубашек, она переворачивала страницу, вешала рубашку и вытаскивала из стопки новую.

На ногах у нее были пушистые тапочки: розовые на черно-белом линолеуме.

Она подарила мне драгоценную возможность. Наступала зима, в машине было холодно спать. К утру я успевала так надышать, что просыпалась вся в каплях воды, словно лист, покрытый утренней росой.

Я понятия не имела, правильно ли поступаю. Я всё время разговаривала вслух сама с собой, обсуждала сложившуюся ситуацию. В некотором смысле, мне повезло: наша церковь подчеркивала, как важно сосредоточиться на хорошем, видеть во всем светлую, а не только мрачную сторону. Именно так я и делала, скрючившись по ночам в спальном мешке и пытаясь уснуть. Из хорошего: у меня была Джейни и книги. Уход из дома позволил мне не бояться их потерять.

Я достала ключ, но всё-таки позвонила в дверь – из вежливости. Один из громадных увальней открыл дверь. Подошла миссис Рэтлоу.

– Эй вы, помогите ей занести вещи! Снова мне самой все делать?

Мне выделили крохотную комнатку, окно которой выходило на поля. Я разложила стопками книги и разобрала одежду: три пары джинсов, две пары обуви, четыре джемпера, четыре рубашки, недельный запас носков и трусов. Пальтишко из шерстяной байки.

– Больше ничего нет?

– Консервный нож, кое-какая посуда, походная печка, полотенце и спальный мешок. Но они могут полежать в машине.

– Тебе понадобится грелка.

– Есть. И фонарик, и шампунь.

– Порядок. Пойди, поешь хлеба с джемом и ложись спать.

Она увидела, как я достаю Гертруду Стайн.

– «С», – сказала она.

Гертруда и Элис живут в Париже. Во время Первой мировой помогают «Красному Кресту». Разъезжают на двухместном «форде», пригнанном из США. Гертруда любит водить, но отказывается сдавать задним ходом. Она движется исключительно вперед и утверждает, что весь смысл двадцатого века – в прогрессе.

Чего еще Гертруда не умеет делать, так это читать карту. Карту изучает Элис Токлас, а Гертруда иногда принимает к сведению ее указания, а иногда нет.

Темнеет. Вокруг взрываются бомбы. Элис теряет терпение. Она бросает карту и кричит на Гертруду: «ЭТО НЕ ТА ДОРОГА!»

Гертруда продолжает ехать вперед. И отвечает: «Та или не та – но это дорога, и мы с нее не свернем».