Миссис Уинтерсон гостей не жаловала. Если кто-нибудь стучался к нам в дом, она шустро спускалась в прихожую и тыкала кочергой в прорезь для писем на двери.

Я напоминала ей, что ангелы часто приходят в чужом обличье, а она парировала – ну не в кримплене же.

Отчасти причиной такого недружелюбия к гостям было отсутствие уборной в доме, чего она стыдилась. Удобствами в помещении вообще мало кто мог похвастаться, но мне не дозволялось приводить домой школьных друзей именно по этой причине. Они могут захотеть в туалет, для этого им придется выйти во двор, тогда и станет понятно, что у нас в доме нет уборной.

Но это еще цветочки. Куда большее испытание, не чета обычному походу в продуваемый уличный сортир, ожидало неверующих посетителей за его дверью.

Книги были у нас под запретом, но мы жили в мире печатного слова. Миссис Уинтерсон выписывала из Библии поучительные отрывки и развешивала их по всему дому.

Под моим крючком для пальто висела табличка: «ДУМАЙ О ГОСПОДЕ, А НЕ О ПОГОДЕ».

Над газовой плитой на хлебнице значилось: «НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ ЖИВ ЧЕЛОВЕК».

А в сортире красовались два плаката. Вставая, можно было прочесть: «СПЕШИ ИСПОЛНИТЬ ДЕЛО БОЖЬЕ».

Усаживаясь, вы читали: «ОН РАСТОПИТ ВНУТРЕННОСТИ ТВОИ СЛОВНО ВОСК».

Попытка выдать желаемое за действительное: у матери были проблемы с пищеварением. Дело было, вероятно, в белом нарезном хлебе, которым мы никак не могли быть живы.

Когда я пошла в школу, мать начала совать цитаты из Писания мне в кроссовки. Во время обеда возле каждой тарелки лежал маленький свиток из Ларца обетований. Ларец обетований – это коробка со скрученными в рулончики бумажками с отрывками из Библии, напоминавшими предсказания из рождественских печенек, только серьезными. Рулончики стоят в коробке вертикально, надо зажмуриться и наудачу вытащить один. Предсказание может оказаться поддерживающим: «ДА НЕ СМУЩАЕТСЯ СЕРДЦЕ ВАШЕ И ДА НЕ УСТРАШАЕТСЯ» или пугающим: «БЕЗЗАКОНИЯ ОТЦОВ ПАДУТ НА ДЕТЕЙ ИХ».

Но бодрящее ли, угнетающее ли, а всё-таки это было чтение. Именно к чтению я и стремилась. Когда слова сопровождают вас повсюду, они превращаются в подсказки. Мало-помалу я поняла, что они выведут меня отсюда.

Миссис Уинтерсон открывала свою дверь с радостью лишь в том случае, когда в округе появлялись мормоны. Она застывала в прихожей, и не успевали они постучать, как она резко распахивала дверь, принималась потрясать Библией и грозить им вечным проклятьем. Это сильно сбивало с толку мормонов – они-то думали, что вечным проклятием заправляют они. Но у миссис Уинтерсон выходило куда лучше.

Время от времени, если мать была не прочь пообщаться, а в дверь кто-то стучал, она не хваталась за кочергу, а велела мне обежать дом по переулку, юркнув через заднюю дверь, выглянуть из-за угла и выяснить, кто пришел. Я бегом возвращалась назад с новостями, и она решала, стоит ли впускать гостей. Положительный ответ требовал обработки коридора освежителем воздуха, то бишь, средством от мух, пока я шла открывать дверь. К тому времени обескураженные отсутствием ответа посетители успевали отойти на полквартала, так что мне приходилось их догонять и приводить обратно, а мать изображала радость и удивление.

Ну и ладно, зато я могла пойти наверх и почитать запрещенную книгу.

Думаю, раньше миссис Уинтерсон и сама много читала. Когда мне было лет семь, она читала мне вслух «Джейн Эйр». Книга считалась подходящей, потому что в ней был священник, Сент-Джон Риверс, страстно увлеченный миссионерской работой.

Миссис Уинтерсон читала вслух, переворачивая страницы. В Торнфилде бушевал ужасный пожар, мистер Рочестер терял зрение, но в версии миссис Уинтерсон Джейн не было дела до ослепшего возлюбленного; она выходила замуж за Сент-Джона Риверса, и они вместе отправлялись нести слово Христово язычникам. Только потом, прочитав «Джейн Эйр» самостоятельно, я обнаружила, что натворила моя мать.

И она проделала это весьма талантливо, перелистывая страницы и на ходу сочиняя текст в стиле Шарлотты Бронте.

Книга исчезла из дома, когда я подросла, – быть может, она не хотела, чтобы я прочла ее самостоятельно.

Я решила, что она прятала книги, как прятала всё остальное, в том числе свое сердце. Домик у нас был совсем маленький, и я весь его обыскала. Может, мы обе бесконечно обшаривали дом в поисках доказательств существования друг друга? Похоже на то. Она – поскольку я оставалась для нее полной загадкой, и она меня опасалась. Я – потому что понятия не имела, чего мне не хватает, но чувствовала эту нехватку.

Так мы и ходили кругами – настороженные, отвергнутые, полные тоски. Сближались, но недостаточно, а затем отталкивали друг друга навсегда.

Я всё-таки нашла одну книжку, но лучше бы я этого не делала. В комоде под стопкой полотенец лежало изданное в пятидесятые годы руководство по улучшению сексуальной жизни «Как угодить вашему мужу».

Этот жуткий томик мог бы ответить на вопрос о том, почему у миссис Уинтерсон не было детей. Он был полон черно-белых рисунков и списков полезных советов, а большинство поз выглядели как реклама напоминающей пытки детской игры «Твистер».

Размышляя об ужасах гетеросексуальной жизни, я поняла, что ни мать, ни отец в моем сочувствии не нуждаются. Мама эту книгу не читала, может быть, разок открыла, осознала масштаб задачи и отложила прочь. Книга была новенькой, девственно чистой, нетронутой. Чего бы ни был лишен мой отец – думаю, секса у них никогда и не было, – по меньшей мере ему не пришлось проводить ночи с миссис У., держа в одной руке пенис, а в другой – раскрытый справочник, чтобы она могла следовать инструкциям.

Она рассказывала, как вскоре после свадьбы папа заявился домой пьяным и она заперлась в спальне. Он выбил дверь, а она выбросила свое обручальное кольцо из окна прямо в сточную канаву. Он пошел его искать, а она укатила в Блэкбёрн на ночном автобусе. Всё это приводилось в качестве примера того, как Иисус укрепляет брак.

Единственное наставление в вопросах секса, полученное мной от матери, звучало так: «Не позволяй мальчикам трогать себя там, внизу». Я не поняла, что она хотела этим сказать. Кажется, она имела в виду коленки.

Было бы лучше, если бы я влюбилась в мальчика, а не в девочку? Вряд ли. Я затронула ее больное место – ее ужас перед собственным телом, сомнения в состоятельности брака, унижение ее собственной матери, грубость и распутство ее отца. Секс для нее был отвратителен. И теперь, глядя на меня, она видела секс.

Я, конечно, дала все требуемые обещания. Да и Хелен была для меня потеряна. Но теперь я хотела оказаться голой в постели с кем-то еще. Мне нравилось ощущать прикосновение кожи к коже, запах и вкус пота, нравилось целоваться и кончать. Я хотела секса и желала близости.

У меня неизбежно появилась бы другая любовница. Она понимала это. Она следила за мной. Но этим лишь ускорила неминуемое.

С экзаменами по программе средней школы я справилась кое-как. Провалила четыре экзамена, одолела пять, к тому же моя школа закрылась, точнее, в рамках реформ лейбористского правительства ее перепрофилировали в общеобразовательную без старших классов. Я могла поступить в технический колледж, чтобы получить аттестат о полном среднем образовании, и миссис Уинтерсон с некоторой неохотой на это согласилась при условии, что я буду работать на рынке по вечерам и субботам, чтобы вкладываться в семейный бюджет.

Я была счастлива вырваться из школы и начать всё заново. Никто и не думал, что я на что-то способна. Полыхавший внутри меня огонь окружающие воспринимали как дурной нрав и потенциальный источник неприятностей. Они не знали, сколько книг я прочла. Они и не подозревали, что все дни напролет среди холмов я писала. Стоя на вершине холма и глядя на город, я хотела увидеть то, чего до меня никто не видел. Самонадеянность? Нет, жажда. Я была преисполнена желанием, жаждой жизни.

И мне было одиноко.

В этом миссис Уинтерсон преуспела – ее собственное одиночество, сквозь которое невозможно было пробиться, начинало окутывать и нас.

Стояло лето, приближался ежегодный отпуск в Блэкпуле.

Отпуск этот состоял из поездки на автобусе до знаменитого приморского городка и недели в пансионате на задворках, поскольку на жилье с видом на море денег не было. Большую часть дня мать читала в шезлонге эзотерическую литературу про ад, а отец гулял. Он любил ходить пешком.

По вечерам мы направлялись к игровым автоматам. Это не считалось азартными играми. Выигрыш, если он был, мы тратили на рыбу с жареной картошкой.

В детстве мне всё это нравилось, и я думаю, родители тоже бывали счастливы во время этого краткого и беззаботного ежегодного отдыха. Но с тех пор наша жизнь стала мрачнее. Никто из нас так и не оправился после прошлогоднего изгнания бесов.

Мама привыкла проводить дни в постели, из-за чего отцу приходилось спать внизу: она жаловалась, что ее постоянно тошнит.

Порой наступали периоды бурной деятельности, когда она совсем не спала: дни и ночи напролет вязала, пекла и слушала радио. Отец ходил на работу – у него не было другого выбора, – но ремесло забросил. Раньше он лепил из глины фигурки животных, носил на работу и обжигал в печи. Теперь он едва с нами разговаривал. Никто ни с кем не разговаривал. И вот пришло время собираться в отпуск.

У меня пропали месячные. Я переболела лимфоидной ангиной и была очень слаба. Мне нравилось в техническом колледже, да и работать на рынке тоже, но я спала по десять часов кряду каждую ночь, и в первый, но далеко не в последний раз стала слышать голоса – они были довольно четкими и при этом звучали не у меня в голове, а явно доносились снаружи.

Я попросила разрешения остаться дома.

Мать ничего не ответила.

Утром в день отъезда она собрала два чемодана – один отцу, один себе, – и они вышли из дома. Я проводила их до автобусной станции и попросила ключ от дома.

Она ответила, что не может доверить мне дом. Я могу жить у пастора. Он в курсе дела.

– Ты мне об этом не говорила.

– Говорю сейчас.

Подъехал автобус. Люди начали рассаживаться.

– Дай мне ключ. Я же там живу.

– Мы вернемся в следующую субботу.

– Папа…

– Ты слышала, что сказала Конни…

Они сели в автобус.

Тогда я встречалась с девушкой, которая еще училась в школе, – мой день рождения в конце августа, и я вечно оказывалась самой младшей в классе, а у Джейни день рождения был в октябре, и в своем классе она была одной из старших. Так что между нами была всего пара месяцев – и целый школьный год разницы. Она собиралась в колледж осенью. Она мне жутко нравилась, но я боялась ее поцеловать: Джейни пользовалась популярностью у мальчиков и у нее был парень. Но нравилась ей только я.

Я пришла к ней домой и рассказала, что случилось. Ее мама, весьма милая женщина, разрешила мне ночевать в домике-прицепе, припаркованном у дома.

Меня переполняла ярость. Мы пошли прогуляться, я сорвала с петель ворота изгороди и зашвырнула их в реку. Джейни обняла меня за плечи. «А давай вломимся в дом? Это же твой дом всё-таки!»

Ночью мы перелезли через забор и оказались на заднем дворе. Отец держал кое-какие инструменты в сарайчике, и я нашла там ломик и молоток с гвоздодером, а потом вскрыла дверь кухни.

Мы вошли.

Мы вели себя словно дети. Мы и были детьми. Разогрели мясной пирог – их тогда продавали в плоских формочках из фольги – и открыли банку консервированного горошка. В нашем городе работал консервный завод, так что консервы стоили дешево.

Глотнули разлитой в бутылки сладкой воды, которую у нас называли сарсапарилья, – на вкус смесь лакрицы и патоки, газированная, черного цвета. Она продавалась на рынке, в бутылках без наклеек. Я всегда покупала ее, если у меня водились деньги, и для себя, и для миссис Уинтерсон.

Дома было симпатично. Обустройством занималась миссис Уинтерсон. Она мастерски отмеряла и клеила обои. На папу же возлагалась обязанность разводить клей, нарезать под ее руководством обои, а потом подавать полотнища наверх, на стремянку, чтобы мать могла приладить их, приклеить и выгнать пузыри воздуха большой щеткой.

Само собой, это предприятие несло отпечаток ее неподражаемого стиля. Из-за болезненного стремления всё контролировать она должна была любой ценой довести дело до конца.

Как-то я вернулась домой, она стояла на стремянке и распевала «Удержит якорь твой меня в житейских бурях».

Отец хотел поужинать, ему пора было идти на работу, но у матери всё было схвачено: ужин был готов и ждал в духовке.

– Ты спустишься, Конни?

– Нет, пока всё не доделаю.

Мы с папой сидели в гостиной и молча ели картошку с мясным фаршем. Сверху доносилось шуршание щетки по обойной бумаге.

– Хочешь чего-нибудь поесть, Конни?

– Обо мне не беспокойтесь. Я перекушу бутербродом прямо здесь, на стремянке.

Пришлось сделать бутерброд, отнести ей и протянуть наверх, словно опасному зверю в сафари-парке. Она сидела, почти упираясь головой в потолок, в косынке, чтобы не испортить химическую завивку, и смотрела на нас свысока.

Отец ушел на работу. Стремянка оказывалась то в одном, то в другом углу комнаты, а мама всё не слезала. Я пошла спать, а когда на следующее утро встала, чтобы идти в колледж, мать по-прежнему была там, на верхней ступеньке, с чашкой чая в руках.

Она что, всю ночь там просидела? Или забралась снова, услышав, что я проснулась?

Впрочем, обои в гостиной были поклеены.

Мы с Джейни обе были темноглазыми и глубоко чувствующими натурами, хотя смеялась она чаще, чем я. У ее отца была хорошая работа, но начали поговаривать, что он может ее потерять. Мать тоже работала. В семье было четверо детей. Джейни была старшей. Если отец потеряет работу, ей придется отказаться от планов на колледж и начать работать самой.

Все наши знакомые пользовались только наличными: не иметь наличных было всё равно что не иметь денег. Занимать деньги считалось первым шагом к погибели. Папа умер в 2008-м, ни разу за всю жизнь не воспользовавшись ни кредитной, ни дебетовой банковской карточкой. У него был счет в строительной сберегательной кассе, который он использовал исключительно для накоплений.

Джейни знала, что ее отец взял кредит: каждую пятницу к ним приходил за деньгами мужчина. Она его боялась.

Я сказала ей, что бояться не нужно. Что настанет время, когда мы больше ничего не будем бояться.

Мы взялись за руки. Я всё думала, каково это, когда у тебя есть собственный дом, куда ты можешь приходить, когда вздумается, где рады гостям, где можно не бояться…

Мы услышали, как открывается входная дверь. Раздался лай собак. Кто-то пинком распахнул дверь гостиной, и к нам ворвались два рычащих добермана. Они приседали и царапали пол когтями. Джейни закричала.

Вслед за доберманами показался брат моей матери – дядя Алек.

Миссис Уинтерсон предвидела мою попытку вернуться в дом. Она знала, что я перелезу через забор, и заплатила соседу, чтобы он в таком случае позвонил ей в пансионат в Блэкпуле. Сосед засек меня, метнулся к телефонной будке, связался с Блэкпулом и рассказал маме. Моя мать позвонила брату.

Она его не выносила. Единственным чувством, которое они друг к другу испытывали, было отвращение. Он унаследовал семейное дело по починке двигателей, а ей не досталось ничего. Она ухаживала за матерью, годами приглядывала за дедушкой, готовила еду, обстирывала его – ей достался лишь жалкий дом и никаких денег, в то время как у брата была автомастерская и заправочная станция и дела шли прекрасно.

Он велел мне выметаться. Я сказала, что никуда не пойду. Он сказал, что мне придется, иначе он спустит собак. И он не шутил. Сообщил мне, что я неблагодарная.

– Говорил я Конни, чтоб она не связывалась с приемышами. Никогда не знаешь, что тебе достанется.

– Чтоб ты сдох!

– Чего?

– Чтоб ты сдох!

Бац! Прямо по лицу. Теперь Джейни разрыдалась ни на шутку. У меня была разбита губа. Дядя Алек весь раскраснелся и кипел от ярости.

– Пять минут. И чтоб духу твоего здесь не было, не то пожалеешь, что на свет родилась!

Но я об этом никогда не жалела и не собиралась начинать, тем более из-за него.

Он вышел, и я услышала, как он садится в машину и заводит двигатель. Был слышен гул. Я побежала наверх, прихватила кое-какую одежду, залезла в Военный буфет и достала оттуда груду консервов. Джейни сложила их к себе в сумку.

Мы ушли так же, как и пришли: через забор, чтобы он нас не заметил. Пусть себе врывается в дом, когда пять минут пройдут, пусть покричит в пустоту.

Я чувствовала холод внутри. Я не чувствовала ничего. Я могла бы его убить. Я бы убила – и ничего не почувствовала.

* * *

Родители Джейни куда-то уехали, бабушка тоже ушла – она подрабатывала няней. Дома были только братья, они уже спали. Я сидела на полу в домике-прицепе. Джейни пришла, обняла меня, а потом поцеловала меня, по-настоящему поцеловала.

Я расплакалась, тоже стала ее целовать, мы разделись, улеглись в крохотную кровать в фургончике, и я вспомнила, мое тело вспомнило, каково это – быть целиком в одном месте, не оглядываясь, не беспокоясь, не думая ни о чем больше.

Должно быть, мы уснули? Ничего удивительного. По фургончику метнулся свет фар. Ее родители вернулись домой. Я почувствовала, как заколотилось мое сердце, но свет этих фар нам не угрожал. Мы были в безопасности. Мы были вместе.

У нее была красивая грудь. Она вся была прекрасна, с треугольником густых темных волос внизу живота, темным пушком на руках и линией волосков от живота к лобку.

Утром, когда мы проснулись, она сказала:

– Я люблю тебя. Уже целую вечность люблю.

– Я очень боялась, – ответила я.

– Не надо, – сказала она. – Больше не надо.

Она была чистой, как вода: холодная, глубокая и прозрачная, видно всё до самого дна. Никакой вины. Никакого страха.

Она рассказала своей матери о нас, та велела ей ничего не говорить отцу и попросила вести себя так, чтобы он не догадался.

Мы сели на велосипеды, отъехали на двадцать миль и занялись любовью под изгородью в поле. Пальцы Джейни были в крови. Ко мне вернулись месячные.

На следующий день мы поехали на велосипедах в Блэкпул. Я подошла к матери и спросила, зачем она так поступила. Зачем выгнала меня из дома? Почему мне не доверяла? Я не спрашивала, почему она меня больше не любит. Слово «любовь» в наших разговорах теперь было неуместно. Простой вопрос «любишь – не любишь?» утратил смысл. Любовь перестала быть чувством, превратилась в тикающую между нами бомбу.

Она посмотрела на Джейни. Посмотрела на меня. И сказала: «Ты мне не дочь».

Ну и ладно. Время для таких заявлений прошло. У меня появился свой собственный язык, и с ней он не имел ничего общего.

Мы с Джейни были счастливы. Ходили в колледж. Виделись каждый день. Я стала учиться водить потрепанный «мини» на пустыре. Я поселилась в своем собственном мире книг и любви, ярком и незапятнанном. Я снова чувствовала себя свободной – думаю, потому что ощущала себя любимой. Я даже принесла миссис Уинтерсон цветы.

Когда я вернулась в тот вечер, цветы были в вазе на столе. Точнее… в вазе стояли только стебли. Она отрезала бутоны и выбросила их в незажженный камин. Там всё было готово для растопки: на аккуратной черной подушке угля белели бутоны маленьких гвоздик.

Мать молча сидела на стуле. Я ничего не сказала. Обвела взглядом комнату, маленькую и чистую, посмотрела на летящих над каминной полкой уток, на латунные щипцы в виде крокодильчика для колки орехов рядом с каминными часами, на одежду на вешалке (механизм позволял поднимать и опускать ее над огнем) и на буфет, в котором стояли наши фотографии. Я жила тут.

Она произнесла:

– Бесполезно. Я тебя насквозь вижу.

– Это вряд ли.

– Ты ее трогаешь. Целуешь. Голые. Вместе в постели. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь?

Вот как… значит, на этот раз никаких пряток. Никакого притворства. Никаких тайн.

– Мам… я люблю Джейни.

– Втрескалась по уши… потные тела, руки шарят повсюду…

– Я люблю ее.

– Я давала тебе шанс. Но ты вернулась к дьяволу. Так что теперь выбирать тебе: либо ты выметаешься из этого дома и больше не возвращаешься, либо ты больше не видишься с этой девкой. И я всё расскажу ее матери.

– Она знает.

– Она что?

– Ее мать знает. Она не такая, как ты.

Миссис Уинтерсон долго молчала, а потом заплакала.

– Это грех. Ты попадешь в ад. Слабость плоти – прямая туда дорога!

Я пошла наверх, чтобы собрать вещи. Что делать дальше – было неясно.

Когда я спустилась, мать сидела неподвижно, вглядываясь в пространство.

– Я пошла… – сказала я.

Она не ответила. Я вышла из комнаты. Прошла по темному узкому коридору. Пальто висели на своих местах. Сказать было нечего. Уже на самом выходе я услышала за спиной ее голос и обернулась.

– Джанет, ты объяснишь мне почему?

– Что почему?

– Ты знаешь, что почему…

Но я не знала, что почему… почему я такая, какая есть… почему не могу ей угодить. Чего она хочет. И почему я – не то, чего она хочет. Чего и почему хочу я. Но одно я знала точно.

– Когда я с ней, я счастлива. Счастлива и всё тут.

Она кивнула. Она, казалось, поняла меня, и я даже подумала в это мгновение, что она передумает, мы поговорим и окажемся по одну сторону стеклянной стены. Я замерла.

А она произнесла:

– Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?