Джонни никогда раньше не пользовался топором. Когда он размахивал им, ему нравилось напряжение в плечах и твердая хватка на топорище. Сам топор был острым и смазан маслом. Он легко раскалывал чурбаки.

Вскоре образовалась внушительная куча поленьев, которые он перенес в спальню и гостиную. Кухонная плита топилась углем, но Макс не хотела этого запаха в спальне. Горящие дрова куда романтичнее.

Он думал о том, как они проживут предстоящую зиму. Он предпочел бы Барселону. Но Макс устроила вот это жилище, и проще было согласиться, чем возражать. Просто удивительно – как ей удалось убедить этого глупого мальчишку с безвольным лицом, раскатывающего на «бентли», позволить им прожить зиму в его поместье! Легко ли найти человека, у которого есть пустующий дом, где никто не жил более пятидесяти лет? Он отложил топор. Пришло время опробовать ружье.

Он видел, что садовник наблюдает за ним. Макс сразу дала ему прозвище: Мистер Ворчун. Макс – красавица! Стройная, сильная, а когда она копает картошку, темные волосы закрывают ее лицо. Он готов идти с ней куда угодно.

– Эй, леди Чаттерлей, не хочешь пойти со мной пострелять? – окликнул он ее.

Она подошла, взяла его за руку.

– Я хочу пройтись по дому.

Джонни покачал головой.

– Мистер Ворчун велел не делать этого.

– Он сказал, что в открытые двери можно заходить, вот я и хочу сделать так, чтобы все они были открыты. – Она подбросила связку ключей, которую вытащила у садовника. Никакая она не воровка. Она говорила, что всякая всячина просто липнет к ее рукам, только и всего. Она встала на цыпочки и поцеловала Джонни в губы. Мальчишка садовника, смотревший на них, отвернулся.

– Влюбленный щенок, – сказал Джонни. Макс снова поцеловала его. Он был не из ревнивых. Джонни положил руку ей на спину, отчасти по-хозяйски, отчасти нежно, затем взял дробовик и направился к лесу.

Добравшись до леса, Джонни зарядил ружье дробью и стал стрелять навскидку сначала в кролика, который целым и невредимым скрылся в подлеске, затем в фазана, который с визгом взлетел на деревья, предупреждая всех остальных фазанов о присутствии охотника. И продолжал стрелять, теперь уже целясь, но все равно промахиваясь, промахиваясь и снова целясь, пока не увидел, что почти стемнело. Он ничего не добыл. Теперь он находился в оленьем парке.

Маленький олень спокойно пасся в сумерках, в него легко было попасть, но Джонни сомневался, что его удастся уложить фазаньей дробью. Он вообще сомневался, что способен убить оленя.

Он промочил ноги. Воздух сделался промозглым. Пора вернуться домой и выпить вина с Макс.

Повернув назад, он с изумлением обнаружил, что его окружает туман, на который секунду назад и намека не было. Он вытер лицо тыльной стороной ладони.

Вдруг прямо за спиной у него раздался голос. Низкий грубый баритон, отрывисто произносящий слова.

– Значит, браконьерствуем, да?

На Джонни смотрел мужчина, уступавший ему в росте, но крепкого сложения, одетый в твидовую куртку, шляпу с низкой тульей, бриджи и высокие ботинки. Длинные усы придавали ему смешной вид. Местный егерь?

– А, привет! Мы здесь живем. Гости. Во Вдовьем доме.

– Вдовьем доме? – Незнакомец, похоже, удивился.

– Я – Джонни. – Джонни протянул руку. Незнакомец словно не заметил ее и продолжал рассматривать Джонни черными глазами.

– Пытался добыть фазана.

Незнакомец покачал головой.

– Уже поздно. Они ушли спать.

Джонни улыбнулся.

– Я уже возвращаюсь. Да и вообще, охота – не мое.

Собеседник снова взглянул ему в лицо.

– Вы и без ружья вполне можете добыть себе обед. Смотрите…

Он перелез через ограду и сделал это так проворно, что Джонни даже не заметил движения – только что он был здесь, и уже оказался на другой стороне, где продолжал спокойно пастись ручной олень. Как оказалось при ближайшем рассмотрении – самка.

– Если они вам доверяют, с ними можно делать что угодно.

Он вынул из-под куртки увесистую деревянную дубинку, схватил олениху за шею и обрушил дубинку ей на морду. Кровь брызнула на водолазку Джонни. Во рту у него сразу пересохло. Оглушенное животное упало на колени.

– Добей! – приказал странный незнакомец, и Джонни, сам не понимая, что делает и почему так делает, перебрался через невысокий заборчик и присел на корточки рядом с оленихой. Незнакомец протянул ему дубинку. – Прикончи ее!

Джонни непонимающе взглянул на него. А тот грубо толкнул его в плечо.

– Я сказал: прикончи ее!

Как во сне, Джонни размахнулся дубинкой и еще раз ударил животное. Оно было мертво.

Он опустился на колени около теплого тела. Неужели это сделал он? Почему? Он погладил мягкую шерсть. Что он сделал? Его бил озноб. Его руки были красны от темной, быстро подсыхающей крови. Несколько минут он был не в состоянии пошевелиться.

– Прости, – выговорил он наконец и поднял голову. Незнакомца не было.

Джонни перевалил оленя через изгородь, перебрался сам и взвалил на плечи мягкую мертвую тяжесть. В голове у него было пусто. Так он и поплелся обратно во Вдовий дом, таща на спине убитого зверя. Там он тяжело сбросил тушу на кухонный стол. Глаза оленя остекленели. Джонни все еще трясло. Он вымыл руки над каменной раковиной, стянул промокшую водолазку и кинул ее в раковину под струю. Набравшаяся вода сразу покраснела. Сам тем временем принялся смывать кровь с морды оленя, а потом надел на нее бумажный пакет. Он не хотел, чтобы Макс видела разбитую голову зверя. Ему еще придется его разделывать.

Как?

Он оперся на раковину и пытался дышать мерно и неторопливо, чтобы успокоиться.

Где же Макс? Шарит по дому, вынюхивает. Ему нужно было, чтобы она обняла его. Ему нужно было, чтобы она простила его. Он подбросил в камин свежих дров, зажег свечи, чтобы поддержать и смягчить мрачный свет электрической лампочки, качавшейся над головой. Кухня была рассчитана на то, чтобы в ней сновали слуги. Огромный стол, кухонная плита, водонагреватель, помятые железные сковородки, висевшие на крючках. Еще там была целая стойка с крюками. Может быть, нужно подвесить оленя на крюк, чтобы выпустить кровь? Он вытащил телефон. Можно поискать в интернете. Как разделать оленя.

Но сигнала не было. Он оказался в ловушке прошлого с бесполезным телефоном и мертвым оленем. Все, что касалось кухни, принадлежало прошлому. Он, как загипнотизированный, смотрел на кровь, капающую на каменный пол.

В кухню вошла Макс. У него на сердце сразу полегчало.

Но тут она увидела оленя, кровь, красную жижу в раковине – и раскричалась. Он должен был убить фазана, птицу, а не зверя. А он убил зверя. Он что – спятил?

Ее голос звучал то громче, то тише, а он вдруг перестал слышать слова. И лицо ее изменилось. Сделалось узким и холодным. Она отчитывала его, как провинившегося мальчишку. И что это у нее в руках?

Она несла в охапке что-то, похожее на шкуру. Большую мертвую звериную шкуру. Которая, притом, кажется, двигалась. Она живая, думал он, живая мертвая вещь. Он выхватил ее у Макс – он был гораздо выше ростом. Он поднял ее над головой.

– Ты чем занималась? Играла в «Игру престолов?

– Я нашла ее, – упавшим голосом сказала она. – Наверху.

– Точнее говоря, ты ее украла.

– Джонни?! – Это было так непохоже на него… Он всегда смеялся над ее, как он называл это, эскападами.

Его лицо окаменело.

– Я из сил выбиваюсь, чтобы нам было тепло и сытно, а ты чем занимаешься?

– Что, по-твоему, мне следует делать?

Джонни промолчал. Он взял со стеллажа, где стояли кастрюли, пару больших крюков и повесил на железный прут дюймовой толщины, который проходил через всю кухню, от стены к стене, нависая над раковиной. Потом взял со стола оленью тушу, влез на невысокий табурет и подвесил ее на крючьях, продев острия сквозь бока.

– Подай-ка мне вон тот нож, – приказал (не попросил) он.

Взяв нож, он принялся неумело пилить шею животного и в конце концов отделил голову. Кровь хлынула в раковину.

– Пусть висит, пока кровь не стечет, – сказал он. – До утра.

Макс с отвращением взглянула на истекавший кровью труп.

– Что ты делаешь?

– Живу простой жизнью. Как ты хотела.

Она вышла во двор. Около двери оказалась скамейка. Она опустилась на нее, обхватила руками плечи и стала ждать, когда же Джонни выйдет к ней.

Он все не выходил. Она почувствовала, что ее охватывает тот же самый неодолимый гнев, и горло перехватывает то же отчаяние, которые она испытывала, когда умерла мать. Макс ждала и ждала, ждала день и ночь, но мать так и не вернулась домой.

Подождав еще немного, Макс сама пошла к Джонни. Он неподвижно сидел возле кухонного стола, не сводя глаз с оленьей туши.

Позже, когда они лежали на сдвинутых вместе койках и смотрели на пляшущий в камине огонь, Джонни вроде бы больше походил на себя.

Он гладил ее волосы. Они занялись любовью. Все было хорошо, пока она не оказалась под ним. Он потел. А она обоняла запах звериной крови.

Утром, едва начало светать, он поднялся и вышел из дома. Макс подошла к окну и увидела, что он направился к лесу.

Через несколько недель, когда дни стали заметно короче и темнее, Макс и Джонни однажды вышли в огород. Макс собирала поздний шпинат. Джонни колол дрова. Вдруг он выпрямился и поднял топор в согнутой руке к плечу.

– Эй, ты! Перестань пялиться на нее!

Помощнику садовника, парнишке с мягкими волосами и мягким взглядом, было всего семнадцать. Он считал Макс самым красивым существом, какое ему только доводилось видеть. Он искренне старался не разглядывать ее, но не мог не делать этого. Парень носил ей капусту и морковь только ради того, чтобы постоять рядом с ней, чтобы она взглянула на него.

– Тебе ведь это нравится, да? – сказал Джонни. – Обзавестись рабом.

Джонни никогда не ревновал ее к другим мужчинам. Он был настолько хорош собой, что не мог допустить и мысли, что какая-нибудь женщина способна заинтересоваться кем-то еще, кроме него.

– Джонни, перестань.

Он с размаху всадил топор в колоду.

– Пойду прогуляюсь.

– Можно мне с тобой?

– Ты же не любишь бывать в лесу, когда темнеет.

– А ты, значит, полюбил?

Он ничего не ответил, а просто зашагал прочь. В тот самый лес, где он познакомился с Эдвином.

Примерно через неделю после случая с оленем Джонни снова отправился в лес за фазанами. Ему удалось застрелить одного, но остальные улетели.

Эдвин вдруг появился рядом с ним. Джонни не видел и не слышал его приближения, он просто возник, как и в первый раз. И одет он был точно так же.

Эдвин объяснил Джонни, что сначала нужно выгнать фазанов на открытое место и лишь потом стрелять. Два выстрела, один за другим. Бах! Бах!

– Вообще этим занимаются загонщики, выгоняют дичь из укрытия под выстрел. А тебе придется делать это самому. И подбирать добычу, раз у тебя и собаки нет.

– А как их готовить?

– Разве это не ее дело?

– Она тоже никогда этим не занималась.

– Что же она за женщина такая?

Джонни промолчал.

– Подвесь их за ноги на три дня, чтобы кровь вытекла и мясо размякло. Потом надо ощипать, промыть и жарить. Сверху положить бекон, если есть. Фазаны не бывают жирными.

Эдвин сел на подвернувшееся бревно, вынул из кармана трубку и закурил.

– И присматривай за своей женщиной.

Джонни вдруг пробрал озноб. Осенний день был приятно теплым, но ему стало холодно.

– Я вас не понимаю.

– Все ты отлично понимаешь. Женщины бывают порядочными лишь до тех пор, пока не появляется искушение. Стоит появиться искушению, как неизбежно случается измена. Что бы ты сказал, если бы вокруг тебя увивалась семнадцатилетняя девчонка?

– Вы шпионите за нами?

– Я вижу то, что вижу.

– Я не какой-то там старикан, – заявил Джонни. – Она получает от меня все, что ей нужно.

– Ты ведь не так уж хорошо разбираешься в женщинах, верно? Принято считать, что во всем виноват мужчина, но мужчины знают, что это не так. Мужчины знают, кто виноват. Все беды происходят из-за женщин. Мягкие, шелковистые, большеглазые, такие нежные, а внутри – гадюки. Ты уж смотри под ноги в этом лесу, ладно? Здесь водятся гадюки, и всегда были. Тебе лучше бы ходить в сапогах.

– У меня нет другой обуви, – признался Джонни.

– Давай встретимся завтра на закате – я подыщу тебе пару.

Эдвин встал и направился в лес. Он словно испарялся на глазах. Джонни немного выждал и последовал за ним. Никаких признаков того, что здесь только что прошел человек.

На следующее утро Джонни проснулся рано. Ему нравилось уходить, пока Макс еще спит. Ему осточертела ее болтовня. Он учился двигаться беззвучно, и с каждым разом это получалось у него все лучше и лучше. Он выгнал фазанов на поляну и выстрелил дуплетом – два выстрела подряд из обоих стволов, – уложив на лету обеих птиц.

Он отнес их домой – голубые шейки обмякли, рыжевато-золотистые перья намокли после падения в траву. Он связал их за шеи и повесил у двери. Потом вошел и отрезал ломоть хлеба от буханки, не вымыв рук.

Оказалось, что Макс тоже встала рано. Она вернулась из деревни и принесла муку, молоко и масло. Висевших у двери фазанов она увидела сразу. Робко прикоснулась, и они, еще теплые и упругие, закачались на весу. Тут же объявился и Алекс, помощник садовника, и вызвался ощипать птиц, если нужно.

– Очень мило с твоей стороны, – сказала Макс и увидела, что он зарделся. Ей захотелось погладить его по щеке, покрытой шелковистым пушком. Она помнила, что значит быть семнадцатилетней. Помнила ту застенчивость и неуклюжесть.

– Пойдем, угощу оладьями, – предложила она, и он пошел за ней, как щенок.

В кухне сидел Джонни. Он ел хлеб с сыром и, увидев вошедших, сразу потемнел лицом.

– Оладушки! – провозгласила Макс. – Я собираюсь накормить всех оладьями, даже Мистера Ворчуна, если он не против.

– Уверен, что Алекс очень даже не против, – сказал Джонни.

Макс взглянула на него.

– Алекс, сходи, пожалуйста, спроси Мистера Ворчуна, будет ли он оладьи.

Алекс взлетел по каменным ступенькам. Макс положила на стол покупки. Она решила игнорировать издевку Джонни. Пусть остынет.

– Этот велосипед такой тяжелый и медленный. Я ужасно проголодалась. Съем сначала хотя бы кусок хлеба, а уже потом буду жарить.

Она вынула начатую буханку из металлической хлебницы. На поджаристых корочках темнели кровавые пятна. Она уронила хлеб.

– Джонни!

Он ничего не сказал. Она подняла буханку и повернулась к нему.

– Хлеб испачкан кровью.

– Я забыл вымыть руки, только и всего. Оботри его, женщина!

– Как ты меня назвал?

От растерянности он снова помрачнел. Подхватив хлеб, он сунул его под струю холодной воды, а потом принялся обтирать полотенцем.

– Я это есть не буду! – сказала Макс. – Можешь взять его в свой драгоценный лес!

Джонни потупил взгляд, явно собираясь что-то сказать, но не смог и вышел, держа хлеб в руке. Навстречу ему сбежал по ступенькам Алекс. Джонни нарочно столкнулся с ним.

– Ешьте свои оладьи. Вам и сахар не понадобится.

– С ним все в порядке? – спросил Алекс в кухне.

Макс покачала головой.

– Не знаю. Обычно он бодр и в хорошем настроении.

– Здесь очень уединенно, – сказал Алекс. – Приходится довольствоваться собственным обществом.

– Обычно ему нравилось мое общество. Хочешь кофе? Расскажи мне о себе.

А Джонни стоял наверху лестницы, слушал эту болтовню и смех и по одному выдергивал у фазанов перья из хвостов.

В тот вечер Макс очень постаралась украсить кухню. Она собрала букет цветов, срезала несколько веток, и вечерний полумрак был рассеян зеленью и красками. Сегодня вечером они снова ели оленину. Она нашла рецепт тушеного мяса и поставила его готовиться в неимоверно громадную духовку плиты. Джонни чувствовал его запах – насыщенный красный запах. Теплые запахи хорошей еды. Она привезла из деревни бутылку вина, которая сейчас стояла открытой на столе.

– Потрешь мне спину? – спросила Макс. Она сидела в железной ванне, наполненной горячей водой, рядом, на старой табуретке, лежал телефон, игравший музыку, и она, кажется, забыла об окровавленном хлебе.

Возле телефона стоял стакан с вином. Макс негромко, мелодично напевала.

Джонни стоял у нее за спиной и смотрел на нее. Она была так красива! Он хотел прикасаться к ней, целовать ее, смеяться вместе с ней, как это было у них в обычае. Ему всего-то нужно было подойти к ванне, вымыть ей спину, опуститься рядом с ней на колени. Но когда он подумал об этом, в его голове, рядом с ним, стоящим на коленях, нарисовалась не она, а упавшая замертво олениха.

Он вспомнил, что у него назначена встреча с Эдвином.

Макс слышала, как он уходил. Она подлила в ванну горячей воды из кувшина.

Она хотела, чтобы их жизнь здесь шла весело, и они научились вместе делать все нужное. Им всегда было достаточно общества друг друга, но теперь он пребывал где-то в другом месте, она была уверена в этом, но не знала, где находится это другое место.

Дойдя до опушки леса, Джонни услышал свист. Эдвин ждал его. По пути Джонни не видел вечернего тумана, а вот вокруг Эдвина он был, и Джонни в этот туман вошел. Оттуда он с трудом различал темнеющие деревья.

Туман оказался холодным.

– Ну-ка, примерь, – непререкаемо предложил Эдвин. Он держал в руке пару поношенных высоких кожаных ботинок со шнуровкой и медными пряжками сверху. Подметки были прибиты гвоздями.

– Это армейские ботинки. Последние, которые мне выдали. Американцы их усовершенствовали.

Джонни покрутил ботинки в руках.

– Никогда не видел армейских ботинок.

Эдвин промолчал.

Джонни снял кроссовку. Попытался всунуть ногу в ботинок.

– Смелее! – сказал Эдвин. – Вот так… – Он уперся в спину Джонни, чтобы помочь ему натянуть ботинок. Его руки оказались настолько холодными, что Джонни содрогнулся.

– Может быть, мне и нужны ботинки, но вам точно требуются перчатки.

– У меня кровь не движется, – сообщил Эдвин, обдав шею Джонни леденящим дыханием.

Обувшись, Джонни сделал несколько шагов. Сдавленные ступни резко протестовали.

– Их нужно разносить, – сказал Эдвин. – Давай пройдемся.

Они пошли, но не в лес, а в сторону Вдовьего дома.

– Кто же оставляет свой дом пустым? – задумчиво проговорил Джонни.

– Это зависит от того, кто жил в доме перед тем, как его оставили пустым, – ответил Эдвин.

Джонни искоса взглянул на Эдвина, который шел совершенно прямо и так же прямо смотрел перед собой.

– Там, наверху, была ее спальня. Большая комната с эркером.

Та самая, где Макс нашла шубу, подумал Джонни. Но Эдвину он этого не сказал. А сказал он совсем другое:

– Старая леди. Вдова. Как ее называли? Вдовствующая владычица?

Эдвин фыркнул.

– Старой леди она стала перед тем, как умереть. А сначала она была молодой женщиной. Она вошла сюда семнадцатилетней, а вышла уже в гробу.

– Откуда вы знаете ее историю? – удивился Джонни.

– Я работал здесь. Лесником. Очень давно.

Они пробирались по тропинке, высоко заросшей ежевикой.

– Обойди с этой стороны, – посоветовал Эдвин.

Они подошли к каменным ступеням со сломанными перилами, которые вели к заплесневелой, изъеденной непогодой двери. Время давным-давно крепко заперло ее. Сохранившаяся ручка была ржавой и позеленела от лишайника.

– Это был тайный проход в детскую, – сказал Эдвин, – а детская примыкала к ее спальне. Именно отсюда он обычно входил. После рождения ребенка.

– Кто? – спросил Джонни.

– Отец ребенка. Она не была замужем. Проводить тебя внутрь?

– Нет… спасибо, уже поздно, даже время обеда прошло… Макс будет волноваться.

Эдвин смерил Джонни презрительным взглядом.

– А, так ты из таких, да? Слабаков? У которых женщины заправляют, да?

Джонни не нашелся с ответом, а Эдвин схватил его за руку. Свободной рукой он вынул из кармана ключ и вложил его в скважину.

– Куда ни пойдешь, все равно придешь, куда нужно. Ключу нужен замок. Замку нужен ключ. – Ключ повернулся. Джонни неожиданно оказался по другую сторону двери, в кромешной тьме.

Эдвин зажег спичку.

– А теперь быстро вверх по лестнице!

Пока спичка горела, Джонни успел подняться.

Он стоял там, и ему было так холодно, что он не мог ни о чем думать. Тут вспыхнула вторая спичка, и Эдвин оказался рядом с ним. Как он это сделал – так быстро и так бесшумно?

Маленькая дверца перед ними была открыта. Оба вошли в нее.

Эдвин зажег свечу, которая торчала в настенном канделябре. Тесная комнатушка была почти пуста – в ней имелась только деревянная детская кроватка.

– А теперь смотри сюда, – сказал Эдвин. Он в несколько шагов пересек комнату, тронул что-то у противоположной стены, и там вдруг открылась неприметная дверь.

Дверь, неотличимая от стенной панели, резко распахнулась.

– Аккуратно. И умно. Вот спальня. Ее спальня.

– Зачем вы показываете мне все это? – спросил Джонни. – Это ужасно.

– Ты же сам спрашивал меня про этот дом, вот я тебе и рассказываю. Она жила здесь, и он часто навещал ее – о, это продолжалось год, да, год после рождения ребенка.

– Но почему они не поженились? Он был беден, или что-то мешало?

– О, бедным он не был. Он был ее отцом.

Рот Джонни наполнился горькой слюной, его чуть не стошнило.

А Эдвин продолжал говорить. Что-то о шубе. О шубе, которую купил ей отец.

– Он любил раздевать ее. И надевать эту шубу на голое тело. А потом снимать.

– Эдвин, ради Бога! Заткнитесь!

– Она все еще в гардеробе. Эта шуба.

Эдвин подошел к шкафу. В полутьме Джонни хорошо видел его приземистую коренастую фигуру и окружавшее ее облачко тумана. И вдруг Эдвин издал звук, похожий на шипение змеи, и воскликнул:

– Пропала! Где она? Шуба пропала!

Эдвин швырнул на пол вонючий одежный чехол. Джонни поспешил выйти из комнаты. Он помнил, что, украв шубу, Макс оставила дверь незапертой. Ему оставалось лишь подойти к двери и открыть ее. Эдвин, похоже, пребывал в ином мире, он сделался полупрозрачным и, слегка раскачиваясь, топтал скомканный, рваный, покрытый мерзкими на вид пятнами мешок. Джонни воспользовался случаем и выскользнул в коридор.

Эдвин не последовал за ним. Джонни торопливо спустился по лестнице на первый этаж, а оттуда еще ниже, в кухню, где Макс резала овощи.

Она вскинула голову и, удивившись его виду, прервала свое занятие.

– Где ты был? Я думала, что ты охотишься в лесу.

– Да…

– Ты весь дрожишь, у тебя волосы мокрые, словно ты торчал под дождем или в тумане. – Она подошла и пощупала его волосы. Он отшатнулся от нее. Хотел что-то сказать, но не смог. Макс бросила ему полотенце. Джонни не пошевелился, и полотенце упало на пол. Нагнувшись, чтобы поднять его, Макс увидела ботинки.

– Где ты их взял? Можно подумать, что им сто лет.

– Их дал мне Эдвин, – сказал Джонни, но на самом деле Джонни этого не сказал. Он не сказал вообще ничего.

Макс поднялась по лестнице. Ей вдруг стало не хватать воздуха. Присутствие Джонни как будто душило ее. Она не могла дышать, находясь в одной комнате с ним.

Снаружи было ясно. Ни дождя, ни сырости. Где же он был, что промок насквозь? Почему он не говорит с ней?

Она увидела свет в сторожке садовника и разглядела в окне голову Алекса. Подошла поближе. Он что-то точил.

– Еще не уехал? – спросила она.

– Мамаша заберет меня попозже. У меня мопед в ремонте.

– Ты все время работаешь.

– Мне это нравится. Хочешь шоколадку? – Он достал из кармана плитку и отломил квадратик.

Она покачала головой.

– Мы сейчас будем обедать, – она немного помолчала. – Алекс, скажи, пожалуйста, кроме вас с Мистером Ворчуном, тут еще кто-нибудь работает?

Алекс улыбнулся.

– Нет, больше никого. Мы вдвоем отлично справляемся.

– Может быть, егерь?

– В последние годы здесь не устраивают открытой охоты. Потому и фазанов так много. Их почти не стреляют, вот они и плодятся спокойно в лесу.

– Ты не встречал Джонни с кем-нибудь?

– Я ему не нравлюсь.

– Да, это так. Но всего лишь потому, что тебе нравлюсь я. – Она подалась вперед и чмокнула его в щеку. А он обнял ее обеими руками, и они несколько секунд стояли, обнявшись, как испуганные заблудившиеся дети.

Она не видела Джонни, стоявшего в темноте возле двери в кухню. Она не слышала, как Эдвин негромко свистнул.

Через несколько дней Джонни вернулся в большую спальню. Он сам не знал, зачем пошел туда. Он осторожно прокрался по лестнице. Он стоял, разглядывая выцветшие шторы, поеденное молью покрывало. Он попытался отыскать потайную дверь в стене, но в комнате было слишком темно.

Подойдя к окну, чтобы раздвинуть шторы, он почувствовал, что в комнате находится кто-то еще. Возле потайной двери стоял Эдвин.

– Где ты был? – спросил он. – Я искал тебя в лесу.

Джонни промолчал.

– Это она сперла ее, да? Шубу. Твоя маленькая воровка.

– Взяла поносить, только и всего. Зима ведь. Да и вообще, кому она нужна?

– Место шубы здесь, – сказал Эдвин.

Он прошел вперед и сел на кровать лицом к Джонни. Та же одежда, тот же вид.

– Эту шубу купил ей отец.

– Не желаю говорить об этом.

– Она сбежала. Это было зимой. Она надела шубу, чтобы не замерзнуть, и ушла в лес, оставив тут ребенка, который непрерывно плакал. Отец отправился искать ее, но не нашел. Ты представить не можешь, как он злился из-за того, что она сбежала от него. Он отправил на ее поиски егерей с собаками и велел привести ее обратно. Они, да и все остальные домочадцы, стыдились ее, но не из-за связи с отцом, никто ничего об этом не знал, а потому, что она родила этого ребенка, этого ублюдка.

Егеря считали, что семья пыталась прикрыть ее позор и спасти, чтобы она не пострадала от собственной глупости. Вот и пошли. В те дни у нас было два егеря и четыре загонщика. Она страшно перепугалась из-за собак и факелов, а еще и потому, что у нее не было подходящей одежды. Наконец ее поймали. Привели обратно в эту комнату, в насквозь промокшей шубе, и она тряслась в ней, как спасенный из воды зверек. Он был ее отцом. Он должен был наказать ее. Он не смог заставить себя сделать это своими руками, поэтому позвал главного егеря. Велел ему задушить ребенка у нее на глазах.

У Джонни в горле комом стала горечь. Он вонзил ногти в ладони, чтобы сдержать рвоту. В комнате стоял противный запах. Воняло какой-то гнилью.

– Егерь не посмел ослушаться приказа и убил ребенка, а потом труп оставили здесь, на кровати, а ее заперли с ним на несколько недель. И он тут разлагался.

– Хватит! – выкрикнул Джонни.

Эдвин не обратил внимания на его протест.

– А потом отец снова пришел, через детскую, по той лестнице. Она услышала, что он идет. Она ждала его. И когда он вошел через потайную дверь, в темноте, с одной лишь свечой, она толкнула его, толкнула вниз по каменным ступеням с силой, какой никто не мог бы ожидать от женщины. Он сломал шею.

– Насмерть? – спросил Джонни.

– Насмерть.

После непродолжительной паузы Эдвин снова заговорил:

– После этого ее следовало отправить в приют для душевнобольных, но семья не желала скандала. Ее оставили здесь, наняли компаньонку, и она прожила здесь до самой смерти.

– Несчастная женщина, – сказал Джонни.

– Несчастная, говоришь? Не трать на нее жалость. Это она была во всем виновата, это она со своими милыми ужимками, со своими густыми волосами, сидела у него на коленях, обвив руками его шею. Сводила его с ума. Разве какой-нибудь мужчина устоял бы?

– Она была его дочерью!

– Если бы она не устроила переполох, все шло бы своим чередом. И ребенок уцелел бы. Почему женщины всегда поднимают шум? Чтобы навредить мужчине, вот зачем. Соблазнительница. Убийца. Вот кем она была.

– Зачем вы рассказали мне все это? – спросил Джонни.

В ту ночь он, лежа в кровати, услышал, что Макс встала. Он притворился спящим. Она негромко окликнула его, легко встряхнула за плечо. Он не пошевелился. Он слышал, как она вышла в коридор, а потом вглубь дома. Тогда и он встал и увидел, что шубы нет на крючке. Значит, она вышла на улицу, думал он. На свидание с Алексом. И он ненавидел ее.

Он подумал, не последовать ли за ней. Чтобы застать их на месте преступления. Поймать на горячем. Его сердце хранило холодное спокойствие. Он может и подождать. Он не позволит женщине нарушить его сон.

Но уснуть толком так и не удалось. Им овладели странные сновидения. Ему снилось, что он в лесу, вместе с Эдвином. Что они охотятся на нее, как на оленя.

Она держалась впереди, она всегда держалась впереди, но вдруг упала.

Джонни проснулся, весь в поту, и посмотрел на ее кровать. Он раздвинул кровати после того, как увидел, что она поцеловала мальчишку. Он не хотел, чтобы она находилась рядом с ним. И ее не было рядом с ним; ее кровать была пуста.

Он поднялся и некоторое время сидел на краю постели в холодной комнате, уронив лицо в ладони. Лучше выйти. Лучше что угодно, чем это. Он оделся, не умываясь, и натянул башмаки. Сегодня в них было куда удобнее. Он заодно и почистил их.

На промозглом рассвете пасмурного дня Джонни взял топор и отравился в лес.

– Ты сегодня рано. – Эдвин выглядел точно так же, как и в прежние встречи.

– У вас есть какая-нибудь другая одежда? – спросил Джонни.

– Мне ничего больше не нужно.

Он сел, вынул трубку, раскурил ее.

– Если хочешь знать, где она, то она в спальне.

– Я не хочу знать.

– Поднимись по тайной лестнице и застанешь ее.

– С ним?

– С ее родным отцом.

– О чем вы говорите?

– Увидишь. Это ведь я сделал. Задушил младенца голыми руками.

– Безумие какое-то!

– Что такое безумие, ты сам узнаешь.

Джонни почувствовал, как вокруг него сгустился туман. Он ничего не видел. Он ничего не соображал. Он выронил топор, побежал к дому и взлетел по каменной лестнице. Достигнув верха, он поскользнулся и рассек лоб. Он пробежал через детскую в спальню.

– МАКС! МАКС!

Там никого не оказалось.

Он выскочил в коридор, спустился по главной лестнице, продолжая выкрикивать ее имя.

Он обнаружил ее в кухне, одетой в пижаму. Она была испугана.

– Наверху что-то есть. И за дверью – тоже.

Он и сам это знал, но не желал этого знать. Он не видел ничего, кроме пятна на ее шее. Он подошел и повернул ее голову.

– Это засос.

Она пыталась объяснить, что это ушиб. Что на втором этаже на нее что-то напало. Чьи-то губы прижались к шее. Не живые. Мертвые и холодные. Холодные и твердые.

– Джонни, не надо! Прекрати!

Его ладонь зажала ей рот. Она не могла издать ни звука. И вдруг он выпустил ее. Она упала на стул.

– Я ничего тебе не сделаю, – сказал он. – Не устраивай шума. – И вышел из кухни.

Сколько времени прошло? Час? Сутки? Неделя?

Джонни следил, как она уходила из дома. Он спрятал ее куртку, но она надела шубу. Бесстыжая. Воровка. Шлюха. Эдвин прав. Эдвин рядом с ним, негромко насвистывает. Эдвин устроит все, как надо. У них есть план.

Джонни ждал, стоя под проливным дождем около дома. Она в лесу. Он слышит, как перекликаются егеря и загонщики. Яростный лай собак. Он видит отблески далеких факелов в темноте.

Она бежит. Его люди ее догоняют. С собаками и факелами. Она спотыкается о корень.

Она падает. Она пытается встать. Тяжесть шубы гнет ее к земле. Его шубы. Его руки набрасывают шубу ей на плечи. Его дыхание касается ее шеи, когда он раздевает ее. Она не хочет быть раздетой. Встает. Бежит дальше. Она знает, кто предал ее. Это Эдвин. Она умоляла его отпереть дверь. Он ответил, что придется за это заплатить, и при этом выразительно смотрел на ее грудь. Щекотал усами шею. Сломанные зубы. И расхохотался, увидев ужас на ее лице: «А что вы сделаете, мисс? Отцу пожалуетесь?»

Макс все же поднимается на ноги. Мокрая и грязная шуба валяется, как раненное животное, на палой листве. Она может убежать. Нужно только бежать изо всех сил. Она бежит. Бежит со всех ног, бежит от смерти. Наконец добирается до дома, насквозь промокшая, дыша, как загнанный олень, но живая. Переступив порог, она ощущает, что что-то не так. Что? Она поворачивается в тот самый миг, когда топор Джонни опускается, чтобы убить ее.

Он промахнулся, и инерция от мощного замаха швырнула его вперед. Он потерял равновесие, упал, ударился лбом и потерял сознание. Она видела склонившегося над ним незнакомого мужчину. Бриджи, твидовая куртка, длинные густые усы. Он окинул ее торжествующим злорадным взглядом.

– Кто вы такой? – спросила она.

– Эдвин, мисс. Неужели вы забыли меня? – говорит он с подчеркнуто наглым высокомерием.

Он делает шаг к ней. Она вскидывает руку.

– Все кончено, – говорит она. – Я люблю его.

Фигура Эдвина теряет четкие очертания. Туман, окружающий ее, повисает над бесчувственным телом Джонни.

Макс расшнуровывает ботинки, стягивает их с Джонни и бросает в угол. Она кладет его ступни к себе на колени и начинает растирать их обеими руками, стараясь восстановить кровообращение. По ее щекам катятся теплые слезы.

Сколько времени они торчат здесь? День, неделю, месяц, вечность?

Джонни приходит в себя ранним утром. Он продрог до костей. Морщась от боли в затекшем теле, пытается сесть. В свете тусклой лампочки под потолком видит Макс, которая спит, склонившись к его босым ногам. Что случилось? Он ничего не помнит.

Его движение будит ее. Она садится. Он видит, что ее одежда перепачкана в грязи, и на лице сквозь пятна грязи проглядывают синяки и ссадины. Они подползают друг к другу, крепко обнимаются, сидят, раскачиваясь, а потом каким- то образом добираются до ближней односпальной кровати и вытягиваются на ней. Он укрывает обоих одеялом.

Ближе к вечеру кто-то из них просыпается, готовит кофе и приносит другому; они все еще не в силах говорить. Он трогает ее пальцы, они держатся за руки, они сидят, соприкасаясь коленями и склоненными головами.

Еще через два дня приезжает ее сестра. Алекс нашел в лесу, рядом с брошенным велосипедом, конверт и отправил его. Сестра Макс, распечатав письмо до того, как уйти на работу, не колебалась ни минуты. Она почувствовала тот же ужас, что и в тот раз, когда их мать, покончив с собой, так и не вернулась домой. Она позаботится, чтобы Макс вернулась домой.

Джонни идет, чтобы вернуть ключи садовнику. Мальчишка-помощник смотрит в пол. Джонни, улыбаясь, треплет его по плечу.

– Пора тебе завести подружку!

Алекс улыбается в ответ. Макс подходит и обнимает его. Ярко светит солнце.

Забрасывают вещи в машину, медленно едут по лавровой аллее. Когда машина подъезжает к железным воротам, в зарослях ежевики угадывается слабое движение. Сестра Макс приветственно машет рукой.

– Кто это был? – спрашивает Джонни, вглядываясь с заднего сиденья в кусты.

– О, какой-то дядька, открывший мне ворота, когда я приехала. Сказал, что надеется вскоре снова увидеть вас.

– Наверное, это Мистер Ворчун, – говорит Макс, крепко сжимая руку Джонни.

Ее сестра поворачивает машину в сторону деревни.

– Он сказал, что его зовут Эдвин.