Джонни работал жонглером. Макс была воровкой. У обоих руки двигались быстрее мысли и болтовня одуряла быстрее кетамина.

Ваши мозги отключаются. Вы не видите действий. Надувательства. Обмана.

Они слонялись по фестивалям и примазывались к передвижным циркам; он на арене подманивал жертв полуобнаженным телом и горящими факелами, она сидела в кабинке и играла в карты, всегда выигрывая решающий кон. А потом, смешавшись с толпой, обшаривала карманы ротозеев. Жизнь была хорошая, и иногда достаточно было выудить из кармана связку ключей от машины, чтобы добраться на колесах до следующего пункта назначения.

Там они бросали автомобиль на обочине и двигались дальше.

Но все рано или поздно стареет. Полет стрелы времени все короче. Вот уже осень.

За ней – зима. Зима уже совсем близко. И нужно где-то ее пересидеть.

Макс тиснула брелок от «бентли» – нет, не для того чтобы на нем ездить – слишком заметная машина. Она собиралась встать рядом с автомобилем и потребовать свою награду.

«Бентли» принадлежал Эрлу Крэшли – но кто мог это угадать?..

Он был молод, распсиховался, машина тоже была новая (как и его подружка), и он разговаривал сразу по двум мобильным телефонам, пытаясь получить хоть какую-то помощь, в полночь, после ночного циркового шоу только для взрослых, в котором артисты практически голышом демонстрировали катание на лошадях без седла, девушки кувыркались на трапециях, а Джонни Несравненный виртуозно жонглировал таким количеством шаров, с каким стравлялся мало кто из его коллег.

Макс была такой милой, такой доброй – просто ангел-спаситель. Да! Она нашла брелок у бара с шампанским, поискала машину, и, о чудо, Эрл теперь мог уехать. О, спасибо, в этом нет необходимости, но если вы настаиваете… и она благосклонно принимала хрустящие банкноты, которые Эрл доставал из кожаного бумажника ручной работы, и одновременно видела мысленным взором дом – далекий, пустой и заброшенный.

– Вы в порядке? – спросил Эрл Крэшли, заметив, что она стоит, устремив взор в никуда, словно выпав из нормального течения времени.

– Да, – ответила Макс, – просто, знаете ли, цирковые постоянно в движении, а я не прочь бы задержаться где-нибудь на полгодика. Вы, случайно, не знаете подходящего места?

Новой подружке это не понравилось – Макс обладала телосложением арабской скаковой лошади, длинными волосами, ниспадавшими водопадом, и миндалевидными глазами, глубокими, как чаша, выбитая струей у подножия водопада. Новая подружка ясно видела все это, и даже темнота ей не мешала – новые подружки могут видеть и в темноте, – но она не могла увидеть, что Макс была наделена чем-то большим, чем просто красотой: что у нее имелся дар, превосходящий то, что могло дать или стереть время.

Макс была экстрасенсом – и как только она мысленно увидела дом, она поняла, что путь туда проложила ей судьба. Она все время думала, почему и зачем. А картинка была очень ясной.

– Но ведь нужно взять еще и Джонни. Джонни Несравненного. Жонглера.

Вздыбившиеся было иголки подружки улеглись. Джонни (в чем мать родила) представлялся очень подходящим для холодной ночи.

Шестое чувство не подвело Макс. Всего через несколько секунд ей был предложен дом в поместье Эшли; необитаемый, запущенный и холодный, но совершенно свободный аж до апреля, когда им должны были заняться строители. И во что им это обойдется? Даром! Ведь машину могли угнать! Вы только представьте!

Вот так Джонни и Макс оказались во Вдовьем доме.

Когда их везли на такси от станции, у Макс возникло ощущение, что фасад дома обращен на задний двор. Что его отвернули от жизни.

– Здесь никто не жил с 1970-го года, – рассказал им садовник. – С тех пор, как умерла старая дева. Здесь вообще-то есть бойлер, но он давно проржавел, так что вам придется выкручиваться.

Садовник принес им дробовик и топор. В парке водилось множество фазанов, которых можно было стрелять. Полно дров для отопления, но колоть придется самим.

– Если дверь в какую-нибудь комнату открыта, можете пользоваться ею. А если заперта, то пусть и остается закрытой. – Он не радовался внезапно свалившимся гостям, но у него были обязанности, которые следовало выполнять. В конце концов, они же гости.

– Ваши комнаты – на первом этаже, – сказал он. – Наверху только кладовки и комнаты прислуги. Полы там прогнили, так что и лазить незачем.

Когда садовник повернулся, чтобы уйти, его телефон зазвонил, он отвлекся на минутку, и Макс сунула связку его ключей к себе в карман. Она вернет ее немного позже, когда побывает наверху и отопрет несколько дверей.

Он же сам сказал: если дверь открыта, можете пользоваться.

Дом был построен в начале 1920-х годов для вдовы, которой нужно было где-то приткнуться, чтобы освободить сыну главный дом поместья.

Вдовий дом представлял собой респектабельный особняк, стоявший наособицу, с подъездной дорожкой, обсаженной лаврами, которые отделяли его от главного дома. Внушительные каменные стены и высокие окна были, однако, обращены на север, из-за чего зимой в доме было пасмурно, а летом уныло. Создавалось впечатление, что сын не испытывал к матери той большой любви, какой можно было бы ожидать.

– Я рассчитывал, что мы этой зимой поедем в Барселону. – Джонни был угрюм и не скрывал недовольства. В душе он все еще оставался ребенком, и, хотя его лицо и тело по-прежнему сохраняли красоту, с годами это свойство становилось все менее привлекательным. Устройством их жизни занималась Макс.

– Зато мы целые полгода не будем платить за квартиру, и никто нам не будет надоедать, – ответила она. – Тебе же вроде нравилась простая жизнь.

– Мне нравится двадцать первый век, – сказал Джонни. – И тепло.

– Мы будем греть друг друга, – пообещала Макс и, обняв его, запустила руки ему под рубашку.

Он поцеловал ее.

– Пойду наколю немного дров.

Она проводила его взглядом. Пять лет назад, когда они познакомились, она хотела всего лишь жить без забот. Теперь оказалось, что для беззаботной жизни требуется немало усилий.

Макс посмотрела по сторонам. Им предложили одну из гостиных с камином и большой невысокой софой, укрытой чехлом, на котором виднелись пятна плесени.

Сняв чехол, она обнаружила, что обивка, хотя и выцвела, но вполне чистая. На стенах вырисовывались четкие прямоугольники там, где когда-то висели картины. Книжные шкафы стояли пустые. К гостиной примыкала спальня с большим старинным умывальником; вероятно, здесь обитали компаньонка и ее дочь, по крайней мере при жизни вдовы. Односпальные железные кровати придавали комнате жалкий вид. Но матрасы были сухими и плотными, и незримый домоправитель уже положил на них по комплекту простыней и одеял.

Каждая комната освещалась единственной лампочкой, свисавшей с потолка, с изодранным абажуром. Старомодные электрические розетки с круглыми отверстиями не годились для телефонов и ноутбуков. Максу и Джонни предстояло заряжать их в кладовке, где садовник держал свои инструменты. Хотя заряжать всю эту аппаратуру не было особой необходимости. Все равно интернета в доме не было.

– Не бери в голову, – сказала Макс.

Джонни фыркнул.

В полуподвале размещалась просторная, но с низким потолком кухня с обшарпанным каменным полом и большой твердотопливной плитой, которую нужно было топить сырым углем, хранившимся в мешках с тех пор, когда источником семейных денег являлись угольные шахты. Тут же имелся богатый выбор чугунных кастрюль и щербатой, но вполне пригодной к употреблению посуды.

Дверь из кухни вела в пристроенный снаружи туалет, в котором использовалась коричневая вода из бачка, куда она накачивалась насосом из торфяного ручья. В туалете лежала вышитая табличка с надписью: «Господь ведает, когда ты приходишь и уходишь».

Макс повернула ее надписью к стене.

В кухне воду нужно было наливать в большой нагревательный котел. Рядом с ним стояла ванна – маленькая жалкая посудина, в которой взрослый человек помещался, только скрючившись. Большая ванна находилась в запертой комнате наверху.

Макс быстро отыскала нужный ключ. Она хорошо разбиралась в ключах. Она вошла в ванную. Зеленая плитка до середины стены, а выше – растрескавшаяся штукатурка. Унитаз с высоко расположенным бачком, оснащенным длинной цепочкой. Огромная ванна, в которой оказалось полно огромных пауков. Медные краны, из которых не текла вода. Поручень, на котором висело полотенце с монограммой СМ. Макс прикоснулась к полотенцу. Оно распалось на клочки.

Где-то снаружи раздался ружейный выстрел.

Она напомнила себе, что они находятся далеко за городом. Здесь тишина. А нарушать тишину могут разные звуки, в том числе и выстрелы.

Держа в руке связку ключей, Макс пошла дальше по коридору. Закрытые и затянутые паутиной двери отказывались поддаваться, когда она бралась за ручки. Все заперты на замки.

Одна дверь отличалась от прочих. Единственная двустворчатая. Из плотной дорогой древесины, отделанной маркетри. Одинаковые ручки из черного дерева и замочная скважина размером с вульву.

По скважине Макс сразу опознала ключ – самый большой и толстый. Она начисто протерла пальцем покрытые налетом стержень и кольцо. Металл потеплел. Ей показалось, что ключ вошел в замок чуть ли не с удовлетворением.

С изрядным усилием, обеими руками, она повернула ключ.

В комнате было темно. Макс стояла в дверях. Когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, что тяжелые шторы на эркерном окне задернуты. Она обратила внимание на это окно сразу же, как только они подъехали, – заметила выцветшую подкладку красных штор.

Открывать ли их? А вдруг они тоже рассыплются, как то полотенце? Тогда все узнают.

– Что ты воровка!

Макс стремительно повернулась. Никто не поворачивается стремительно, разве что в плохих детективных романах. Никого. Неужели это заговорила нечистая совесть?

С решительностью кошки Макс подошла к большому окну и раздвинула шторы – очень осторожно, только чтобы впустить свет, если, конечно, это можно было назвать светом: зеленоватый, как вода в грязном аквариуме. На протяжении десятков лет на крутую шиферную крышу ветром наносило всякий сор, и дождевые капли оттуда падали на стекло, которое никто не мыл.

И все же этого оказалось достаточно. Теперь Макс разглядела массивную кровать из красного дерева с высоким изогнутым изголовьем. Тумбочку рядом. Очки в проволочной оправе. На полу – пару заношенных тапочек.

Она повернулась к туалетному столику. В изъеденном временем зеркале отразилось ее лицо. Ее? Или более узкое? И выражение, кажется, более холодное.

Теснившиеся в беспорядке коробочки с пудрой и румянами. Серебряная щетка для волос с застрявшими в щетине волосами. В этом было что-то ужасное: давно мертвые волосы с давно мертвой головы. Тут же стояли флаконы с чем-то жидким.

И на строго вертикальной спинке стула небрежно брошены останки шелкового халата. Она не прикоснулась к ним. Не осмелилась.

Она уже не хотела ничего, кроме как уйти.

Она совсем настроилась выйти из комнаты, но ее внимание привлекли два больших гардероба, стоявших по обе стороны от туалетного столика. Оба одинаковые, красного дерева, в гарнитуре с кроватью, с мутными зеркалами в дверцах. Тот, что ближе к окну, был плотно закрыт. А второй, со стороны двери – с приоткрытой дверцей.

Макс широко открыла ее и закашлялась от мерзкого затхлого духа лаванды и камфары. Шкаф оказался пустым, лишь на перекладине висел длинный пухлый тряпичный мешок. Хлопчатобумажная материя выцвела и покрылась пятнами, в одном месте порвалась, и оттуда торчал мех, будто в мешок засунули животное. Шуба.

Немного поколебавшись, Макс сняла крючок деревянной вешалки с перекладины. Мешок оказался тяжеленным, как человеческое тело. Положив его на кровать, она стала расстегивать пуговицы и вдруг испытала неожиданное неприятное ощущение, будто раздевает кого-то, не желающего, чтобы его раздевали.

Она вынула шубу. Палевая в темную полоску. Красивая, прям-таки светится, как существо, озаренное своим собственным светом.

Почему бы не примерить?

Нет!

Она приостановилась.

Не будь дурой. Примерь!

Слова прогремели в ее сознании, как выстрел.

Она оглядела себя в зеркале. Шуба была велика ей, но определенно как нельзя лучше пригодилась бы в зиму.

А почему бы и нет? Все равно никто другой не будет ее носить.

Она свернула пустой мешок и сунула в шкаф. И уже направилась к двери, как вдруг ощутила резкую боль в плече – и вскрикнула. Это было, как… нет, не то. В таком случае это было… Укус. И не блошиный укус. Зубы.

Она сняла шубу и вышла из комнаты, оставив дверь незапертой.

Держа тяжеленное одеяние обеими руками, она сбежала вниз по лестнице.

Джонни был в кухне. Он уже наполнил водяной бак и развел огонь под нагревателем. Горел огонь и в огромной плите, на которой стоял чайник. А на широченном дубовом столе лежал маленький олень, изо рта у него еще текла кровь.

– Я его подстрелил, – сообщил Джонни.

– Фазаны! Садовник сказал, что можно стрелять фазанов, а не оленей.

– Он стоял прямо здесь, в загоне. Ничего проще и быть не могло.

– Ну, а теперь тебе придется его разделать, потому что я не собираюсь этим заниматься.

– Почему ты всегда недовольна? У нас уже есть огонь, горячая вода, пища, а ты чем занималась? Играла в «Игру престолов»? – Он смерил взглядом шубу.

– Я нашла ее в одной из спален. Тебе нравится?

– Нет! Не нравится. Она воняет.

– Я повешу ее за дверью.

Джонни присмотрелся к ней.

– Что у тебя с плечом?

Он шагнул вперед и грубо провел рукой по ее плечу. На ладони оказалась кровь.

– Тебя кто-то укусил, – сказал он. – Следы от зубов.

Она пошла в спальню и осмотрела поврежденное плечо. На коже явственно пропечатался полукруглый укус.

Пока она обрабатывала ранку «Деттолом», в комнату вошел Джонни. Он не собирался сочувствовать, зато был охвачен исследовательским пылом.

– Похоже на крысу.

И он вышел, насвистывая. Он никогда не свистел.

Но укус не походил на крысиный. А походил он на человеческий.

Дни покатились по кругу. Большую часть убывающих дней занимал физический труд по поддержанию тепла, сытости и чистоты. Макс собирала ягоды и яблоки, копала картошку в огороде и позволяла застенчивому, влюбленному в нее младшему садовнику-подростку давать ей капусту и морковь. Сам садовник был подозрителен и насторожен. Ее красота на него не действовала, и он совершенно не поверил ей насчет «оброненных» ключей. Она называла его Мистер Ворчун.

Во второй половине дня Макс брала из сарая древний велосипед и ездила в деревню за молоком, маслом, сыром и мукой и училась готовить так, чтобы всего этого хватало надолго. Оленины, обжаренной на старой помятой сковороде и тушенной на медленном огне в плите, им должно было хватить на неделю.

Они ели при свечах – вроде бы романтично, но тени сидели за столом вместе с ними, и две свечи едва освещали их тарелки. В полумраке каждый из них выглядел не как обычно, и постепенно они менялись.

Они перестали разговаривать друг с другом, и это было очень странно, потому что они всегда разговаривали. Джонни сделался угрюмым и раздражительным, и у Макс возникло неприятное чувство, что она начинает немного бояться его.

Однажды он нашел в каком-то сарае пару древних кожаных ботинок и теперь носил их, зашнурованными до колен, щелкая металлическими подковками. Эта обувь изменила его походку, из воздушной она сделалась твердой и тяжелой, и он расхаживал вокруг, словно по своим владениям.

А кто же она? Кухарка, судомойка. Он хотел, чтобы, когда он войдет, еда уже ждала на столе. За покупками он с ней не ходил.

Несколько дней назад они поссорились, и он замахнулся на нее. Правда, он тут же опустил руку, злясь на себя, его щеки покраснели, но он не извинился. Она начала было спрашивать его: «Джонни, в чем дело?» – но он покачал головой и вышел. Она слышала, как он орудовал топором. Трах! Трах! Трах! Удары топора. Свист.

В первый же день они сдвинули вместе односпальные кровати. Было так приятно и забавно перекатываться с постели на постель друг к другу, а когда они засыпали каждый на своей кровати, то держались за руки.

Но однажды ночью, придя в спальню, она обнаружила, что Джонни раздвинул кровати. Он лежал спиной к ней, а она беззвучно плакала, протянув руку из-под одеяла в пустоту. Их разделял какой-нибудь фут, но он ощущался столь же неизмеримым, как расстояние до Луны, и столь же холодным, столь же пустым, столь же безмолвным.

Джонни обычно засыпал первым, вымотавшись за день. Макс тоже выбилась из сил, но никак не могла уснуть. Она лежала и гадала, что же не так. И пришла к твердому выводу: нужно покинуть этот дом. В противном случае они потеряют друг друга.

Они могли бы немного пожить у ее сестры. Надо написать письмо. Если позвонить по телефону, сестра начнет ее бранить, и она не сможет ничего объяснить. Ее сестра жила нормальной жизнью, имела нормальную работу и нормального мужа. Она считала Макс безответственной. Но они все же сестры… Да, письмо – как раз то, что нужно; в конце концов Макс сделала все возможное, чтобы обеспечить им зимовку. Такая жизнь должна была их устраивать – они достаточно молоды, достаточно сильны, и они нравились друг другу. Но теперь они не нравились друг другу, и она видела усталость в своих глазах.

Да, нужно уехать отсюда. Всего недельку перекантоваться у сестры, а за это время она подготовится к поездке в Барселону. Именно так, как хотел Джонни.

Немного успокоившись, благодаря тому, что появился план, она начала засыпать.

Именно в ту ночь она услышала детский плач. Звуки вырвали ее из глубокого сна. Совершенно отчетливые, хоть и отдаленные. Джонни храпел. В перерывах между всхрапываниями она изо всех сил старалась сосредоточиться и понять, откуда доносятся эти звуки. Это наверняка сова, сова-самка: отчаянные, пронзительные взвизгивания – куик-куик.

Макс спустила ноги с кровати на пол. Боже мой, какой же он холодный! Огонь, который они разжигали каждый вечер в камине, погас. Ледяной воздух легко проник под толстую пижаму. Она потрясла Джонни за плечо. Он перевернулся, бормоча что-то себе под нос. В прежние времена он раскрыл бы объятия и притянул ее к себе.

Она оставила его спать в одиночестве и выскользнула из спальни, прихватив фонарик. Вот она у подножия лестницы. Дрожа от холода, она увидела висевшую на крючке шубу, почти белую в лунном свете; она не прикасалась к шубе с того, первого дня. Она надела ее. Хозяйка была намного выше ростом, чем Макс, на которой шуба почти волочилась по полу. Запахнув шубу на груди, она поднялась по лестнице.

Наверху, на широкой лестничной площадке, Макс повернула направо, к спальне с двустворчатой дверью. Плач к тому времени сделался тише и сменился всхлипываниями.

Она открыла дверь.

В свете фонаря комната предстала такой же, как и несколько недель назад. Впрочем, проведя лучом по стенам, она заметила маленькую дверь рядом с кроватью. Дверь, намеренно сделанная неприметной, сливалась с обшивкой. Хныканье доносилось из-за нее.

Макс нерешительно сделала несколько шагов. Ей было так страшно, что она не могла даже думать о том, что же скрывается за дверью.

И чего бы ей не уйти? Да, ухожу. Нет, она не могла уйти.

Она тихонько толкнула панель, дверь отворилась с легким щелчком, похожим на звук открываемого сейфа. Страх не пустил Макс дальше, но, переключив луч фонарика с широкого на узкий, она решительно направила его в темноту. В комнате стояла детская кроватка. Пустая кроватка. Теперь ни звука.

Макс отступила. Она не решалась повернуться и медленно пятилась. Дверь она плотно прикрыла.

Ее трясло, рука с фонарем бессильно висела. Страх замедлил ее движение, ее разум напрягся, как будто она карабкалась по веревке, перебирая руками. Нужно выйти из комнаты. Вдохни. Выдохни. Ну же!

Но как только она собралась с силами, чтобы покинуть комнату, ей показалось, будто мех шубы, рядом с ее ртом, шевелится, словно от ветра.

Но ветра нет, а ее сдержанное дыхание не пошевелит и волоска.

Она застыла, как статуя. Кровь гремела в ее ушах, как морской прибой. А потом она почувствовала…

Она почувствовала пару сильных рук, несомненно, мужских, прикоснувшихся с двух сторон к ее плечам, прикрытым шубой. Руки осторожно оттягивают воротник, и к ее шее приближается… да, это дыхание. Холодное дыхание. Холодное, обжигающее дыхание. Дыхание, которое струится от ее ключицы к мочке уха. Что-то или кто-то очень легко целует ее в шею. Она чувствует, как кожу щекочут усы или борода. А потом то, что стоит у нее за спиной, что бы это ни было, кусает ее.

Она что, потеряла сознание?

Макс проснулась в своей постели поздним утром. В окно невинно светило солнце. Она не помнила, как пришла в себя. Джонни рядом не было.

Она надела халат, спустилась в кухню, передвинула теплый чайник с края плиты на горячую конфорку. Приготовила кофе.

Что же с ней случилось?

Макс стояла, прислонившись к плите, держа в руке чашку с кофе. Шея чесалась; она прикоснулась к зудящему месту. Пальцы нащупали выступающую припухлость. За окном лежал туман, моросил дождь, и поэтому она разглядела в стекле свое смутное отражение. Впрочем, и без зеркала было ясно, что на шее у нее синяк.

В панике Макс набрала номер сестры. Автоответчик. Ну, конечно, она же на работе. Ладно, позвонить можно и ближе к вечеру, а вот написать нужно сегодня же. Сейчас же.

Макс села за большой темный стол. Когда же она в последний раз писала письмо?.. Но только она начала писать, как на душе стало легче. Все наладится. Скоро они будут греться на барселонском солнце.

Она только-только закончила письмо, как в кухню вошел Джонни. Макс вскинула голову и улыбнулась ему: кофе хочешь? Тот кивнул и прошел отрезать хлеба. Макс была в приподнятом настроении, болтала, предложила сделать яичницу.

Он равнодушно поглядывал на нее, пока она говорила; в последние дни он уже не смотрел на нее так, как раньше, когда он вглядывался в ее лицо, словно запоминая его. На сей раз, однако, он задержал взгляд. Более того, он застыл, уставившись на нее. Она почувствовала нарастающий страх. Он в пару шагов подскочил к ней и, обхватив пальцами шею, дернул в сторону.

– Джонни! Прекрати!

– Ах ты, дрянь! Дешевая шалава! Это ведь пацан садовника, да? Этот сопляк?

Она попыталась сказать, что не знает, о чем он, но его широкая ладонь плотно припечатала ее губы к зубам. Поняв, что нужно спасать жизнь, она извернулась и ударила его коленом в пах. Он выпустил ее и схватился обеими руками за ушибленное место, поливая ее грязной бранью. Сука! Воровка! И это явно было лишь началом. Он – по одну сторону щербатого стола, она – по другую. Макс никогда еще не видела его таким. Его глаза почернели от ненависти.

– У тебя на шее – засос.

– Это ушиб!

– Кто это? С кем ты целовалась? Кто тебя кусал?

Произнеся последние слова, он увидел в ее глазах понимание, а на лице испуг и решил, что причиной тому стало раскрытие позорной тайны. Он не мог знать, что она вновь окунулась в ужас, который испытала минувшей ночью. Холодные губы, их непререкаемое прикосновение к шее. Острые зубы.

– Там, наверху, что-то есть… – пробормотала она.

– Ты наверху этим занималась? – яростно выдохнул он.

– Это не живое. Это в комнате… прошлой ночью я услышала что-то и поднялась туда. Джонни, выслушай меня!

Он не стал слушать. Он схватил деревянный стул и со всей силы ударил им по разделявшему их столу. Щепки полетели во все стороны. Макс зарыдала, но Джонни не обратил на это ни малейшего внимания. Перепрыгивая через две ступеньки, он взлетел по короткой лестнице наверх. Слышно было, как он натыкался там на что-то, будто пьяный. Потом затопали ботинки. Она не осмелилась подняться туда вслед за ним. Вскоре стало тихо.

Сколько же времени она просидела за столом? Час? День? Неделю? Год?

Послеполуденный свет с трудом проникал в окошки кухни. Макс никак не могла согреться.

Нужно одеться. А потом отнести письмо на почту.

Конечно, сестра будет сердиться на нее, но она будет рядом. После смерти матери они поклялись всегда поддерживать друг друга. Семнадцать и девятнадцать лет – слишком молоды, чтобы остаться без матери.

Ее рука тянется к шее. Что бы, кто бы ни укусил ее… И мысль обрывается. Она боится. Она понимает преимущество мертвых перед живыми: мертвые не боятся.

Она собирается. Джинсы и толстый свитер, теплые носки. Она убирает волосы под шапочку и ищет теплую куртку. Ее нет на месте. Где она ее оставила? В саду? Нет.

На улице дождь. Что же делать? Держа письмо в руке, она смотрит по сторонам и видит шубу. Можно поехать в деревню на велосипеде, накинув шубу на себя. Все равно полы не достанут до земли.

Ей не хочется так поступать. Ей хочется скомкать эту шубу и бросить в костер.

Открыв дверь, она смотрит во двор, где моросит холодный обложной дождь.

Велосипед стоит у крыльца.

Она еще раз пытается позвонить сестре – опять автоответчик.

Варианта только два. Не выходить из дома, не отправлять письмо, потому что у нее нет куртки, или же надеть шубу. Она засовывает письмо в карман.

Проехав половину дорожки – большая и тяжелая шуба не позволяет разогнаться на велосипеде, – она испытывает ощущение, что за ней наблюдают. Она на мгновение останавливается, ничего не видит, но слышит тихий свист.

Она едет дальше и сворачивает с подъездной аллеи на узкую дорогу, окаймленную с обеих сторон черным металлическим забором поместья. Почти на подъезде к главному дому шуба попадает в цепь, и Макс падает с велосипеда. Она ругается, поднимается на ноги; болит нога. Она дергает шубу до тех пор, пока она не рвется. Клок меха так и остается торчать под цепью. На велосипеде теперь не поедешь. Придется идти пешком. Сразу за главным домом через лес ведет тропинка прямо в деревню. В старину по ней ходили слуги. Макс прислоняет велосипед к забору, кутается в шубу. Она не замечает, как письмо выпадает из кармана – как будто его выдернула чья-то рука.

Теперь она в лесу, и начинает темнеть – слишком быстро и слишком сильно. Слишком поздно; нужно возвращаться. Она хромает на ушибленную ногу. Шуба ненавидит Макс, хотя и укрывает ее от дождя. Макс снимает шубу, цепляет на ветку, ищет письмо.

– Воровка!

Голос звучит совершенно ясно. Мужской голос.

Шуба кидается на нее и сбивает с ног. Она пытается встать, но шуба валит ее наземь, будто хищный зверь. Она встает на четвереньки, выгибает спину, изо всех сил пытается встать, и это почти удается ей, но рукава шубы вдруг твердеют, обхватывают ее за шею и начинают душить.

– Сука! Воровка!

Макс одной рукой схватилась за рукав, и под ее пальцами он тут же обмяк. Но стоило отпустить его, хватка возобновилась. Макс снова растянулась ничком в грязи.

Голос шептал ей в ухо – настолько близко, что она ощущала щекотные прикосновения усов: «Вы все одинаковые!»

Собрав последние силы, она оттолкнулась от существа, ломавшего ее, и поднялась на колени. Потом ухватила оба рукава шубы и вздернула их над головой. Шуба сделала сальто прямо над ней и грудой шлепнулась в лесную грязь.

Несколько секунда Макс с отвращением и ужасом разглядывала ее, машинально убирая под шапочку волосы, пряча их от холодного тумана, который, казалось, обволакивал ее. Шуба валялась неподвижно.

Бежать. Бежать отсюда!

Она мчалась обратно по лесу, выбежала на дорогу, где дождь был еще сильнее, то и дело оскальзываясь, непрерывно плача; сердце отчаянно колотилось у нее в груди, легкие были полны огня, и вскоре она добралась до лавровой аллеи и помчалась дальше, к ненавидящему дому, который теперь виделся ей спасительным убежищем. Выбившись из сил, она прислонилась к живой изгороди. Все в порядке. Теперь все будет в порядке. В вестибюле горит свет. Джонни выслушает ее. Джонни позаботится о ней.

– Джонни! Джонни!

Она ощущала его присутствие, но не видела его. Комната казалась пустой, но в то же время тут кто-то был. Она посмотрела по сторонам. Ничего. Нечто. Кто смотрел на нее? Она услышала свист. Она услышала приближавшийся топот тяжелых сапог.

Когда топор приблизился к ее шее, Макс увидела позади Джонни еще одну фигуру. Верхняя губа оттянута назад в гротескном удовольствии. Усы. Неровные передние зубы. Ее ударили? Она ранена? Холодные очертания того, другого мужчины обволакивали ее. Его руки у нее под горлом. Она представила себя наверху, в ненавистной спальне, обнаженной и одинокой.

– ДЖОННИ!

Слышал ли он ее? Она начала падать…