Я сняла квартиру в Лондоне. В старой части Лондона. Именно здесь высадились римляне, поднявшись вверх по широкой реке, поросшей по обоим берегам густым лесом. Много позже эта восточная болотистая равнина оказалась за стенами города. Здесь помещалась больница для прокаженных. Память о ней сохранилась в названии: Спиталфилдс[9].

И все же, если вы последуете за ними пешком, извилистые пути, проложенные повозками в средневековые времена и превратившиеся в улочки и переулки, сбегаются к главной дороге. И если присмотреться, можно разглядеть прошлое – в слоях времени, в осадочных породах, сдавленных, с карманами и туннелями, где ушедшее не совсем исчезло и сохраняет свою форму. Да, еще, конечно, здания и топография, но также и атмосфера того времени – она как газ прорывается на поверхность из этих карманов сквозь извилистые туннели.

Дом был окружен новизной. Империи стекла приветствовали юристов и банкиров. Уличная застройка была перепрофилирована под кофейни и киоски с сэндвичами. Эксклюзивный шоколад, дорогие свечи. Винные бары и пабы. До поздней ночи здесь текли людские потоки. Я никогда не боялась, возвращаясь домой пешком. Улицы хорошо освещались, поэтому пьяницы вели себя прилично, не желая нарываться на неприятности.

В типичном георгианском доме было пять этажей – подвал, первый этаж, где помещались торговые предприятия, этажи с жилыми квартирами и мансарда.

Плата была вполне умеренной, зато нехорошим квартирантам приходилось съезжать очень быстро. Домохозяйка хотела, чтобы у нее жили добропорядочные граждане, и сдавала не меньше, чем на год. Я вполне могу сойти за добропорядочную гражданку.

Она сообщила, что намерена вернуться и сама жить в этом доме. Это меня устраивало. Я только что пережила расставание и не планировала обосноваться в этом месте всерьез. Год – то, что нужно. Я перечислила арендную плату за три месяца, мы скрепили сделку рукопожатием, и она отдала мне ключи.

Этот дом не относился к величественным даже в те времена, когда строился, – в 1780-е годы. Тем не менее его украшали большие окна с переплетами, а столовая была до середины стены обшита панелями. Широкие полированные дубовые доски пола и узкая винтовая лестница, ведущая вверх и вниз. Тогда люди были меньше ростом, и ступеньки были сделаны с расчетом на маленькие ступни. Впрочем, перила были крепкими, а освещение работало достаточно хорошо. Я говорю «достаточно хорошо», потому что даже при дневном свете на лестнице была тень, как будто свет повернулся к ней спиной.

Я распаковала одежду. Мне нравится спать в ночной рубашке. Плотный хлопок, синий или зеленый, в тонкую белую полоску. Их поставляют магазины одежды для джентльменов. Я повесила одну на крючок у кровати. Он походил на крюк для мясных туш, но хозяйка заверила меня, что чердак использовался для хранения бананов.

Кровать оказалась просторной и удобной. С новым матрасом.

В комнате было тихо. В ту, первую, ночь я хорошо спала, хотя и услышала, как этажом ниже открылась дверь. Должно быть, я плохо закрыла.

Утром, спустившись вниз в ночной рубашке, чтобы сварить кофе, я на мгновение задержалась на лестничной площадке и заглянула в пустующую спальню. Там имелись только маленькая железная койка, комод с выдвижными ящиками и старомодный письменный стол со стулом. Домовладелице все это не нравилось, но она купила дом вместе с мебелью, а жильцов обстановка устраивала. Меня и подавно, поскольку свою мебель я оставила дома.

Я подумала, что, когда устроюсь, нужно будет использовать эту комнату в качестве кабинета. Мы с хозяйкой лишь мельком заглянули туда, потому что пока она говорила и пока мы поднимались и спускались по лестнице, я уже твердо решила, что буду здесь жить. Я решила это сразу же, как только она открыла маленькую входную дверь с одной ступенькой с улицы.

Однако теперь я разглядела, что одеяло откинуто и видна простыня, как будто кто-то только что встал с кровати. Поколебавшись, я подумала, что одеяло могла откинуть владелица дома, чтобы помещение казалось обжитым; по тому же принципу, которым руководствуются горничные, раскладывая книги и подушки под углом. Да, наверное. Должно быть, так оно и было, потому что другого объяснения я не видела. Быстро, пожалуй, чересчур быстро, из чего можно заключить, что я все же занервничала, я заправила одеяло обратно под единственную подушку и разгладила постель. В комнате стоял слабый запах – я чувствительна к запахам, – и у меня мелькнула мысль: что это – газ? Или дохлая мышь? У них похожий запах. Метан. Что ж, сейчас проветрим. Я попыталась поднять створку окна, но обнаружила, что она заколочена гвоздями. Ладно, с этим разберусь позже.

Я оставила дверь открытой и спустилась ниже, в кухню, где все выглядело точно так же, как и накануне вечером. Я поставила на плиту чайник и намолола кофе.

За окном, на улице, люди спешили на работу. Свежий кофе, новый день. Новое начало. Давно уже я не испытывала такого приятного чувства. Словно камень с души упал.

Допив кофе, я вышла купить молоток и клещи, чтобы открыть окно. Все это нашлось в хозяйственном магазине. Я купила также мышеловку и побрела обратно к дому. Я стояла на другой стороне улицы и смотрела на нависающее добротное здание, восхищаясь симметрией окон и красивым каменным парапетом, на который выходили окна моей спальни в мансарде. Это был хороший дом, расположенный над маленьким магазинчиком, дом, видевший, как проходили столетия, а он все еще остается здесь, продолжает странствие во времени, и это давало мне надежду.

Потом я увидела или подумала, что увидела – так видела или нет? Я увидела в пустой комнате мужскую фигуру. Тощий мужчина с зачесанными назад волосами, одетый в какую-то куртку. Я сфокусировала глаза и вгляделась снова. Никого.

Но я ошиблась. Я ошиблась? В окне смутная-то тень, силуэт. Мужчина. Он вроде бы держит что-то обеими руками и рассматривает это что-то. У меня заколотилось сердце. Неужели в доме кто-то прячется? Может быть, ключ есть еще у кого-то? Они проследили, как я вышла, и забрались в дом?

– Что-то ищете? – прозвучало над ухом, и я вздрогнула.

Это оказалась женщина из магазина на первом этаже. Я представилась. Ее звали Джойс. Она торговала подушками и одеялами. Я объяснила, что мне показалось, будто я увидела кого-то в окне. Она рассмеялась.

– Никого там нет, милочка. Перед тем, как вы заехали, моя дочь убралась там самым тщательным образом. Так что не бойтесь, там нет буки в шкафу.

– А у кого-нибудь еще есть ключ?

– Может, и был, но вы не волнуйтесь, милая. Хозяйка сменила замки сразу же, как только предыдущий жилец скрылся в ночи. Я лично угощала мастера чаем. – Джойс посмотрела наверх. В окне никого не было.

– Хотя, конечно, нельзя не признать: эти поганцы хитры, и точно никогда не угадаешь. Такое уж наше время. Хотите, я зайду вместе с вами, дорогая?

– Буду признательна.

Мы с Джойс вошли в дом.

– Я подожду здесь, – предложила она. – Если кто-то спустится по лестнице, то мимо меня не пройдет, и тогда уж ему мало не покажется. А вы идите наверх. Проверьте и успокойтесь.

Я неохотно пошла по лестнице, сжимая в руке молоток. В пустой комнате все оставалось на своих местах. И в моей спальне в мансарде тоже не было заметно следов вторжения.

Испытывая облегчение, хотя и немного робея, я вернулась в кухню.

– Это, наверное, из-за старого стекла, – сказала Джойс, протягивая руку к окну. – Оно же не такое, как современное, видите? Оно искажает предметы.

В этом она была права. Некоторые стекла, хотя и не все, были толстыми и волнистыми.

То, что я увидела, или то, что мне показалось, будто я увидела, наверное, было отражением отражения. Стеклянные здания на другой стороне улицы проецируют отражения на мое окно. Я сама себя напугала, вот и все.

– Ну если что, дорогуша, вы знаете, где меня найти, – сказала Джойс. – Здесь я, самое малое, до шести, а потом буду в «Золотом сердце». Это паб на углу.

Джойс спустилась к себе, чтобы заняться делами. Одному Богу известно, что она подумала обо мне. Я же поднялась наверх, чтобы открыть окно. Гвозди были вбиты грубо и криво, часть из них была погнута. Словно их заколачивали в приступе злости. Зачем забивать окно гвоздями? На такую высоту никто не смог бы забраться. К тому же, тот, кто это сделал, явно перестарался. Сильно перестарался. Мне представился рот, полный желтых зубов, из которого торчит пучок крепких железных гвоздей. Толстые пальцы на рукоятке молотка.

Соберись немедленно!

За окном, через улицу, я видела пантомиму, которую представляли сотрудники офиса, сидевшие за своими столами. Сегодня и ежедневно.

Что сказал Альбер Камю? К безумию приводит не то или иное событие, а пространство, разделяющее эти события.

Я живу в пространстве между жизнями – моим прошлым и моим будущим. Я живу в пространстве между мирами. Как же я могу ощущать себя не безумной женщиной, а кем-то иным?

В конце концов последний кривой ржавый гвоздь поддался клещам. Створку окна я подняла не без труда. Каждый дюйм давался с большим усилием. Затем с резким рывком рама уступила, и внутрь хлынул воздух. Простые слова «открыть окно» сюда не подходили. Это было все равно, что заполнить вакуум.

За моей спиной захлопнулась дверь спальни.

Это сквозняк. Всего лишь сквозняк. Тут никого нет.

Прошел день, и следующий, и еще один, и я начала расслабляться в этом доме. Чтобы погрузиться в обыденность. Позволить себе быть самой собою. В последнее время я стала слишком тревожной и настороженной, но дом здесь был не при чем. Мое напряжение и постоянная настороженность были вызваны моей собственной печалью от потери, моим собственным беспокойством. Мне не нужен был призрак. Я сама была привидением и являлась себе самой. Ведь говорят же, что активность полтергейста часто можно проследить по кинетической энергии подростков. Что существует такое явление, как власть разума над материей, и что мы воплощаем наши внутренние состояния вовне, вплоть до объектов, которые, кажется, живут своей собственной жизнью.

Я никогда раньше не задумывалась об этом. Но теперь мы с домом, похоже, сговорились, занимаясь своими делами. Этот дом – нечто большее, чем нейтральное пространство. Кажется, он рад моему присутствию.

Несмотря на это, я не стала устраивать в свободной комнате кабинет и держала дверь закрытой.

Через пару недель я ужинала с друзьями. Вечер прошел весело и непринужденно; покончив с едой, мы прогулялись по улицам, никуда не торопясь, с удовольствием наблюдая ночную жизнь. Когда на станции метро я махала им на прощание, то почувствовала, что кто-то смотрит на меня.

В толпе, направлявшейся к поездам, я никого не заметила, но, когда уже уходила, что-то заставило меня обернуться, и там, у киоска с бесплатными газетами, стоял человек, лица которого я не могла разглядеть, да мне и не нужно было его видеть. Я узнала рослую худощавую фигуру – точнее говоря, ту самую фигуру, которую, как мне показалось, я видела в окне. Я стояла неподвижно, пытаясь убедиться в этом, но тут между нами возникла еще одна волна гуляк, и когда они рассеялись, возле киоска оставался только какой-то пьяный, застегивающий ширинку.

Дома у меня все шло установившимся порядком. Я надела голубую ночную рубашку и забралась в постель. Мне нравится слушать городские шумы, когда я нахожусь высоко над ними. Они похожи на очень далекие звуки моря, и я в безопасности, потому что это не имеет ко мне никакого отношения; так чувствуешь себя в безопасности в детстве, когда шум взрослых внизу служит саундтреком для сна.

Мне снился Клайв.

Где-то ночью, глубокой ночью, уже ближе к рассвету, я проснулась. То есть меня разбудил странный щелчок, который я не опознала. Я лежала и прислушивалась; остротой слуха я, пожалуй, сравнялась с летучей мышью. Некоторое время ничего не происходило, а затем раздался металлический щелчок. Пять щелчков, ритмичных, повторяющихся. Но что это такое?

Мой мозг углубился в базу данных. Этот звук мне определенно знаком, но что же это? Очень, очень давно… Мой отец!

Это зажигалка для того, чтобы прикуривать. Компактная. Ее держат в одной руке.

Щелканье доносится снизу. Из пустой комнаты.

Лестница – это пустая труба. Она ведет из кухни прямо в мансарду, а мансарда открыта. Здесь вовсе нет двери. Лестница выходит прямо в комнату.

Тут до меня дошло, что в пустой комнате пахло не метаном, а другим газом – бутаном, который продается в жидком виде в баллончиках для заправки зажигалок.

Я выжидала, затаившись, как животное, прячущееся от охотника. Снизу не раздавалось больше никаких звуков, которые выдавали бы человеческое присутствие. А потом мой нос невольно дернулся, потому что в комнату ко мне проник сигаретный дым.

Тут, хочешь не хочешь, придется признать: этажом ниже кто-то закурил и продолжает курить.

Я нащупала сотовый телефон, лежавший на тумбочке. 01:38. Что ж, если я позвоню кому-нибудь из друзей, меня услышат снизу. Если позвонить в полицию, там будут задавать кучу дурацких вопросов – даже после того, как меня убьют. Я решила отправить сообщение своему другу Билли. Он заведует рестораном. Вдруг он еще не спит?

Но с остальным мне придется разбираться самой. Какую тактику выбрать? Решительность? Скрытность? Сколько времени прошло? Понятия не имею. Мне невыносима мысль, что я буду лежать, а потом услышу, как он – я уверена, что это он, – поднимается по лестнице в эту комнату, где я окажусь заперта, как в капкане. Так что нужно действовать.

Я включила лампу на тумбочке и спустила ноги на пол, стараясь производить как можно больше шума. Это было не так-то просто, потому что на полу лежал ковер. Я натянула брюки, обулась в кроссовки, сунула в карман маникюрные ножницы – единственное оружие, оказавшееся в моем распоряжении, – и направилась вниз.

На лестничной площадке полная тишина. Дверь в мою крохотную гостиную закрыта. Я открыла ее и вошла. На стене лежало желтое пятно света от уличного фонаря. Никого. Будний день, вернее, ночь, почти два часа ночи. Я повернулась к двери в пустую комнату. Тоже закрыта. Открыть ли ее? Да, конечно!

И… раз!

Я пнула дверь. Она распахнулась. В комнате темно, я вижу лишь изножье койки. Нужно войти. Моя рука поднимается, чтобы нашарить выключатель.

В эту секунду начинает звонить мой дверной звонок – резко, настойчиво, с перерывами, как старомодный телефон.

Мой Бог, кто это может быть? Что происходит?

Я перебегаю через площадку в гостиную, распахиваю окно, высовываюсь и смотрю на безлюдную улицу. Там стоит Билли.

Я впустила его и налила бренди нам обоим. Он приехал на велосипеде. Мое сообщение пришло, когда он собирался лечь спать, и он, не раздумывая, сорвался с места. Он знал, что после развода у меня возникли некоторые проблемы. И, конечно же, сразу заметил испуг на моем лице.

Я попросила его зайти вместе со мной в пустую комнату. Мы вместе поднялись по лестнице и остановились на площадке.

– Чуешь? Дым?

Билли посмотрел на меня и покачал головой.

– Воздух вроде бы немного затхлый, но дыма нет. У тебя был пожар?

– Сигаретный дым.

Билли молча выслушал мой рассказ. Когда же я закончила, он предложил мне:

– Давай я переночую в этой комнате.

Я посмотрела на этого курчавого доброго парня. Он сильно вымотался за день, ну а я буду спать спокойнее, если он будет поблизости.

– Согласна, – сказала я. – Это отлично. Я дам тебе зубную щетку и полотенце.

– А футболки запасной у тебя не найдется? – спросил он. – Тут прохладно.

– Я дам тебе одну из ночных рубашек Клайва, – пообещала я.

Билли спустился в кухню, чтобы набрать стакан воды, а я принялась собирать спальные принадлежности. Зеленая ночная рубашка должна была лежать в шкафу, но ее там не оказалось. Неужели она в стирке? Да нет, я ее еще не надевала, я сплю в синей. Мой бывший оставил себе красную, серую и белую в кремовую полоску. Я выбрала из кучи мешковатую футболку.

– На работу еще не вышла? – спросил Билли.

– Только что уволилась. Хочу еще недельку побездельничать. Мне уже значительно лучше.

Билли кивнул.

– Амитриптилин принимаешь?

– Да. Он помогает. Я уже почти в порядке. Знаешь, разводиться – нелегкое дело.

Билли приобнял меня.

– Любовь – нелегкое дело, и когда она у тебя есть, и когда ее нет.

– Спасибо, что пришел.

– Доброй ночи.

Время подходило к трем. Я слышала, как внизу заскрипела койка, когда на нее улегся Билли, и через несколько минут он захрапел. Я улыбнулась. Никто не сможет поселиться в этой комнате тайно от меня. Я все слышу. Дом совершенно не скрывает звуки.

Я спала очень крепко и проснулась уже в одиннадцатом часу. Билли ушел, оставив записку, в которой предлагал звонить ему в любое время.

Я посмотрела по сторонам. Вообще-то я организованный и опрятный человек, но в доме творился кавардак. Что со мной происходит? Нужно постирать, начать уборку, немного упорядочить мозги буддистскими методами.

Начать я решила с посуды. Бокалы, тарелка из-под вчерашних тостов, кружки, кофейник и чашечка. Я включила радио и порхала с кухонным полотенцем, чувствуя себя все лучше и легче. Телефон запищал: сообщение от Билли. Я набрала ответ: «Да, я в полном порядке, прости, что не накормила тебя завтраком, рада, что ты нашел кофе».

Я была настолько поглощена уборкой, что ответное сообщение прочитала только через полчаса:

«Ничего страшного! Предлагаю позавтракать вместе в субботу. Ты же знаешь, что я не пью кофе! (смайлик, блюющий зеленым)».

Я уставилась на телефон. Совершенно верно. Я знаю, что Билли не пьет кофе. Но ведь я только что помыла кофейник.

Наверное, он остался со вчерашнего дня, как тарелка из-под тостов. А ела ли я вчера тосты?

Соберись-ка, девочка!

Часам к двум в доме был наведен идеальный порядок. И белье было постирано. Не хватало лишь все той же ночной рубашки. Может, она в кровати? Под кроватью?

Нет. Зато у меня появился повод перестелить обе кровати. В свободной комнате, где открыто окно, все в порядке. В полном порядке. Премиленькая комнатушка. Камин с простенькой отделкой. На полке стоит морской пейзаж в рамке. Картина скучная, но неплохая. Надо ее повесить. У меня есть несколько крючков для картин и недавно купленный молоток. Займу эту комнату. Сегодня же устрою здесь кабинет. По-моему, очень верное решение.

Я принесла все необходимое, забралась на табуретку, подняла картину и стала выбирать место, чтобы повесить ее.

Я перевернула картину и рассмотрела обратную сторону. Бурая бумажная подкладка и скрученная стальная проволока, не тронутая ржавчиной от вековой сырости. И кое-что еще. Выцветшие красновато-коричневые пятна. Отпечатки пальцев. Кровавые отпечатки. Как будто кто-то порезал пальцы, скручивая эту проволоку. Я отогнула край бумаги там, где он немного отстал. Оказалось, что под пейзажем лежит еще одна картина. Нет, не картина, а фотография. Черно-белая, с полями. «Кодак».

Женщину я не узнала. Зато узнала мужчину. Тощего, как хлыст, мужчину, обнимающего женщину за талию. В мешковатом блейзере поверх белой рубашки с расстегнутым воротником, открывающим шею.

Интересно, фотографию спрятали сюда? Или закрыли картиной?

Я посмотрела вниз, на каминную полку, с которой сняла картину. И увидела зажигалку. Маленькую стальную квадратную зажигалку.

Во рту у меня сразу пересохло. Я взяла ее. Щелкнула рычажком. Кремень проскочил под колесиком. Огонек зажегся после пяти щелчков. Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк. Бутан.

Я положила зажигалку обратно на каминную полку, прикрыла ее картиной, вышла из пустой комнаты и закрыла за собой дверь.

Накинув плащ, я сбежала вниз и по дороге увидела Джойс.

– Устроились? – спросила она. – Я видела вашего парня сегодня утром.

– Он не мой парень. Он переночевал здесь, только и всего.

– Ой, милочка, это вообще не мое дело, – сказала Джойс.

– Я ночью сильно перепугалась.

Она странновато взглянула на меня.

– Вам опять что-то померещилось?

– Похоже, что да.

– Это все – воображение, – заявила она. – Сразу видно, что вы – человек искусства.

– В этом доме когда-нибудь случалось что-то необычное?

– Ой, да здесь по всему району водят экскурсии, рассказывая о местных привидениях. Призраки. Ужасы. Джек-потрошитель. Братья Крей. Вервольф.

Я молчала.

Джойс улыбнулась. И подбодрила меня:

– Не робейте.

Джойс права. Мне нужно собраться, вернуться на работу и прекратить выдумывать мнимые проблемы, укрываясь от реальных проблем, которые действительно нужно решать.

Сегодня мне предстоит встреча с моим бывшим. Клайвом. Нужно обсудить несколько бытовых вопросов.

Мы встречаемся за чашечкой кофе; он такой же, как всегда: красивый, отстраненный, трудный в общении, порядочный. Когда мы расстались, он предложил оплатить аренду моего жилья за год, потому что я съезжала из его квартиры, а моя собственная квартира сдана внаем. Я согласилась, у него хорошо оплачиваемая работа в финансовой сфере.

Я не жалею, что мы расстались. У меня разбито сердце. И оба эти утверждения верны. Иногда приходится удерживать в управляемом конфликте истины, которые невозможно примирить.

Вот он: опрятный, ухоженный, деликатный. Внимательный и в то же время безразличный к тому, что произошло. Он смирился с этим, но у него есть стандарты, и он не любит беспорядка. Он хочет, чтобы я думала о нем хорошо, чтобы он мог сам думать о себе хорошо.

– Я скучаю по тебе, – говорю я.

Он улыбается и помешивает кофе, хотя и не положил туда сахара.

– Это всего лишь эмоции, – говорю я. – Не нужно их бояться.

Так все и было. Я старалась пробудить в нем чувства. Он обитал в пентхаусе своего тела, своего сознания. Роскошные виды. Никаких контактов с тем, что происходит в презренном низу. Пустые комнаты. Закрытые окна. Запертые двери. Запретная зона.

В нашей совместной жизни было много приятного и интересного.

Путешествия. Культурные мероприятия. Хорошие рестораны. Приятные люди. Однако в долгосрочной перспективе хочется чего-то большего. Хочется просто быть. Быть вместе. Быть самой собой. Быть в безопасности.

– Уже вернулась на работу? – спрашивает он.

– Еще нет.

Почему он ощущает себя сильным? Почему я ощущаю себя слабой? Он не сильный. Я не слабая. Когда он расплачивается по счету, официантка бросает на меня взгляд. Она такое уже видела.

Мы прощаемся, и он идет к станции, останавливается перед обувным магазином, затем еще раз, чтобы рассмотреть хорошенькое личико. Я следую за ним, сама не знаю, почему, пока он не начинает спускаться по лестнице в метро. Он покупает свежую газету. И не оглядывается на меня.

Вернувшись домой, я чувствую себя измочаленной. Душевно, не физически. И зачем я только встречалась с ним? Нужно прилечь.

Я бросила сумку в кухне, вымыла руки и отправилась вверх по лестнице. Дверь в пустую комнату оказалась открыта. Кровать аккуратно заправлена. А поверх покрывала валяется скомканная зеленая ночная рубашка.

Как загипнотизированная, я подошла и взяла ее. Бр-р-р…

От ночной рубашки воняло по`том, табаком, чем-то жирным и грязным. Спереди, как родимые пятна, красовались потеки крепкого чая. Вонь была такая, будто рубашку несколько недель носили на немытом теле. Валяясь при этом в собственных отходах. Хуже того, раздумывая, как вернуть ее к жизни, я заметила, что нижние пуговицы вырваны с мясом. Причем оторвали их, когда рубашка была на том, кто ее носил – петли тоже были разорваны.

Я попятилась на лестничную площадку. Закрыла за собой дверь. Мои пальцы были липкими от пота. Снова спустившись в кухню, я горячую воду и держала руки под струей, пока не пошел кипяток.

Что это было? Кто это был?

Я сделала дыхательное упражнение, которое, по идее, должно успокаивать. Но вместо покоя в памяти проявилась детальная картина того, как мы в последний раз занимались любовью с Клайвом. Когда мы последний раз были вместе. Хотя вместе мы не были, потому что он делал это из жалости. А потом он налил себе выпить, и на нем была ночная рубашка.

Когда он ушел в душ, я запихнула рубашку к себе в сумку. Я хотела сохранить его запах: его одеколона, в котором смешивались ароматы морской соли и лесного дубровника. Его виски. Его тела.

Я подошла к шкафу и вынула оттуда еще и чистую голубую рубашку. Чтобы украсть у него хоть что-то. Забрать – так же, как он забрал у меня.

Необходимо избавиться от этих ночнушек. Обеих. Сегодня же.

Мусорный мешок. Щипцы для мяса. Стараясь никуда не смотреть, я протягиваю руку и подхватываю эту омерзительно грязную рубашку. Она извивается в захватах щипцов. Сквозь пластиковый пакет видно, как что-то шевелится. Вошь.

На улице я подбегаю к первой же попавшейся на глаза урне и сую туда мешок. Какая-то женщина смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Да, я сходила с ума, но теперь уже возвращаюсь к нормальному состоянию. Здравомыслие заполняет мой мозг, словно чистая вода.

Я зашла в цветочную лавочку рядом с домом и купила букетик нарциссов. Ничего особенного. Ничего изысканного.

Вернувшись домой, я отправилась прямиком в свободную комнату, содрала белье с койки, сунула его в стиральную машину и поставила вазу с цветами на комод.

У себя в спальне я вытащила голубую ночную рубашку из-под подушки, засунула ее в упаковочный пакет, снова выскочила из дома и отправила все это бандеролью Клайву. Постирать он и сам сможет.

Покончив с этим, я вернулась в пустую комнату, села на кровать и сказала:

– Кто бы сейчас ни находился в этой комнате, послушайте меня. Вы и я – две потерянные души. Вы привязаны к этому месту и пребываете в жестоко подавленном состоянии. Мне кажется, это происходит потому, что вы не стараетесь привести себя в порядок или позаботиться о себе, а ведь с этим справляется каждое животное. Что касается меня, то я живу обычной жизнью, но, увы, моя жизнь все еще на крючке у мужчины, который меня не любит.

Комната пребывала в полной неподвижности, будто слушала. Будто кто-то слушал.

Я встала, нашла черно-белую фотографию и пристроила ее рядом с нарциссами. Мужчина широко улыбался. Женщина смотрела в сторону, искривив губы в гримасе скуки или, может быть, неприязни.

– Она не любит вас, – сказала я.

Затем я вышла и закрыла дверь.

На следующей неделе я вернулась к работе в офисе. Коллеги были рады увидеть меня. Вскоре я уже стала ходить по субботам с друзьями на вечеринки и тому подобное, а с Билли встречалась еще чаще.

Прежняя одержимость не покинула меня. Я все еще думаю о Клайве, и эти мысли приходят внезапно и причиняют боль, но когда это случается, я больше не ненавижу самое себя. Я позволяю этим мыслям приходить и уходить. Без суждений.

В доме тоже кое-что переменилось. Там больше не случалось никаких происшествий, за исключением одного.

Я зашла в пустую комнату, чтобы убрать нарциссы. Не хотелось, чтобы там стояли увядшие цветы.

Запах в комнате переменился. Слабый запах бутана сменился чем-то, отчетливо напоминавшим апельсины. Острый, цитрусовый, чистый, бодрящий. Не духи, не свечи. Фрукты.

И фотография, которую я поставила рядом с нарциссами, тоже куда-то исчезла. Я поискала под комодом и под кроватью – вдруг ее забросило куда-нибудь сквозняком?

Только почти год спустя, когда я уже собралась съезжать и показывала квартиру домовладелице, я узнала от нее, что в 1950-х годах в этом доме жил импортер апельсинов. В то время рынок Спиталфилдс снабжал фруктами и овощами весь Лондон. Особенно ценились апельсины из Севильи.

– Я не хотела пугать вас, – сказала она. – Он покончил с собой в этой самой комнате.