Много лет назад я купила маленький георгианский дом, построенный в 1780-х годах – незадолго до того, как случилась Французская революция.

Дом этот находится в старой части Лондона – старой настолько, что она осталась за пределами древних городских стен. Этих стен давно уж нет, а дом все еще стоит.

Равно, как и я. Пока что.

Я гадаю, буду ли я и после смерти жить в этом доме в качестве привидения?

Я совсем не против, так что, возможно, мне будет дозволено вернуться? И если мне не понравится то, что будут делать там новые хозяева, я смогу подпортить им жизнь.

Этот дом, как и другие, подобные ему, строился без претензий на величие. В этой части города жили бедняки, или беглецы, или пройдохи, зарабатывавшие на жизнь продажей всего, что только можно продать, включая самих себя, и воровавшие все, что подвернется под руку, в том числе и чужие имена. Выдавать себя за того, кем вы не являетесь – старинная афера, получившая широкое распространение задолго до того, как интернет превратил ее в оружие.

Где-то здесь охотился Джек-потрошитель, а позже близнецы Крэй пьянствовали в пабе, имевшем особую лицензию на круглосуточную работу, хотя в те времена пабы должны были закрываться к одиннадцати вечера. Лицензия была выдана на обслуживание лондонского фруктово-овощного рынка, располагавшегося прямо напротив моего дома, когда я впервые побывала там. А сразу за моим домом находятся Ган-стрит и Артиллери-роу, обязанные своими названиями находившимся здесь когда-то военным стрельбищам.[8]

Лохмотья и тела, солдаты и бордели, гангстеры и наличка.

Сэмюэл Пепис, летописец чумы и Великого лондонского пожара, писал о Спиталфилдсе – само название говорит о том, что в Средние века здесь была больница для прокаженных. А позднее на этом месте появился огромный рынок фруктов и овощей, оживающий в четыре часа утра ежедневно, кроме воскресенья. Раньше мой дом принадлежал импортеру апельсинов. Но у меня просто не оставалось другого выбора, кроме как купить его. Рынка сейчас уже нет, он уступил место корпоративным офисам и бутикам.

Неудивительно, что призраков это встревожило.

В незапамятные времена в этом районе поселились римляне, перебравшиеся с илистых отмелей Темзы в здешние густые леса. В те самые тянувшиеся вдоль древней реки леса, где в прежние времена бродили шерстистые мамонты.

Ист-Энд – это вам не Уэст-Энд. Отнюдь не фешенебельная часть города. Торговля. Разврат. Шпана. Шлюхи. Пьяницы. Воры. Сумасшедшие. Призраки.

Первый призрак оказался для меня полной неожиданностью.

Чтобы сделать дом пригодным для жилья, потребовалось два года. Когда я его купила, на нем красовалось предупреждение: «Здание в аварийном состоянии». Передний фасад подпирали доски, удерживая его от обрушения, витрина магазина была заложена кирпичом. Но внутри все находилось на своих местах: и камины, и бо`льшая часть настенных панелей, и широкие половицы, которые я отциклевала до глубокого, более чем удовлетворительного блеска. Плотник, которого я наняла, нашел в подвале оригинальные фасадные панели магазина, завернутые в мешковину, и мы вернули все это на место. А поскольку дом признали историческим и архитектурным памятником, их уже никто не сможет отодрать.

Первый этаж и подвал имеют отдельный вход – впервые магазин открылся в 1805 году, во время Наполеоновских войн, и мне приятно сознавать, что тогда мы продавали лук размером с пушечное ядро.

Подвал, однако, был низким и убогим, и его пришлось откапывать вручную. Если бы туда залезли с отбойными молотками, дом вполне мог бы обрушиться от вибрации. Мы копали кирками и лопатами, и первым, что мы нашли, был скелет мертвой кошки с амулетом на лапе. Кошек часто хоронили заживо в фундаментах новых зданий, чтобы отогнать… что? Затем мы нашли замурованное хранилище.

Это хранилище, судя по всему, было намного старше самого дома. Тонкие, неправильной формы и явно ручной работы кирпичи крошились от сырости. Вполне вероятно, что эта часть здания возводилась еще в 1600-е годы, еще до чумы и Великого лондонского пожара, и, возможно, это была чья-то выгребная яма, или здесь хоронили тела умерших от мора. Мы не решились копать глубже, чтобы выяснять эти подробности. Верхняя часть хранилища – если вы можете представить себе верхнюю часть подвала – пригодилась бы именно для хранения чего-нибудь, а остальное замуровали известкобетонным полом. Потом мы вставили в проем исправную прочную дверь и забыли об этом помещении.

Внизу, в подвале, я устроила крошечную спальню и ванную комнату; получилось тихое подземелье – уютное, устланное ковром, со световым колодцем; свет лился из окна тюремного типа, защищенного старинной решеткой; помимо света, туда проникали приглушенные звуки уличной жизни, оказывающие на меня успокаивающее воздействие. Я люблю спать в темноте и тишине, поэтому подвал – идеальное место для сна. В любом случае сам дом пришлось временно уступить моим хорошим друзьям, пока в их собственном доме шел ремонт, ну а мне что еще нужно, кроме кровати на ночь?

И вот однажды ночью, когда я крепко спала в своей кровати, меня разбудил звук громыхающих шагов, спускающихся по деревянной лестнице в мою комнату. Спросонья разум выбрал самый очевидный вариант: моя подруга, которую я устроила наверху, спускается ко мне по какой-то надобности.

– Вики? – окликнула я ее.

Ответа не было. Я лежала неподвижно и прислушивалась. Ничего. Я снова начала проваливаться в сон, как вдруг почувствовала, что чья-то рука прикоснулась к моей руке, высунувшейся из-под одеяла и свисавшей с кровати со стороны, обращенной к двери в хранилище.

Хотя, постойте, меня не за руку взяли; кто-то решил пощупать мой пульс. Три пальца на запястье. Пальцы холодные.

Сама не знаю, почему это пришло мне в голову, но я сказала вслух:

– Я живая.

В тот же миг пальцы отпустили мою руку, повеяло ветерком, и те же самые шаги поспешно простучали по лестнице, теперь уже наверх.

Утром я спросила Вики, не спускалась ли она ко мне минувшей ночью – дурацкая мысль, потому что для этого ей нужно было бы выйти на улицу и войти через другую дверь. Она сказала, что вроде бы слышала какой-то шум на первом этаже, но решила, что он доносится из соседнего дома. Иногда звук распространяется очень странно, так что невозможно верно определить его источник. Это, конечно, так, но не в том случае, когда кто-то громыхает по лестнице, а потом считает твой пульс.

Я с самого начала мечтала восстановить помещение лавки и снова открыть там торговлю, и, когда мои друзья наконец съехали к себе домой, занялась подготовительными работами.

Когда магазин открылся, и помещение заполнилось покупателями, в подвале наступила тишина.

Привидения переместились наверх. Ко мне.

Постарайтесь представить себе пролет крутой прямой лестницы, ведущей от входной двери к кухне, рядом с которой расположена небольшая, обшитая панелями столовая. Следующая лестница начинается между этими комнатами. Круто повернув в сторону, она ведет к двум квартиркам, одна справа, другая слева; между ними втиснута еще одна маленькая комнатушка, которая, вероятно, служила туалетом для обеих семей. Над этими комнатами находится мансарда, где я сейчас сплю. Ванные комнаты появились гораздо позже (в 1950-х годах) – в башенке-пристройке на заднем дворе.

Нас занимает прежде всего третий этаж, и в первую очередь угловая комната, имеющая две главные особенности. Она должна была рассматриваться как наилучшее место в доме в ту пору, когда тут сдавали меблированные комнаты.

Начнем с того, что у меня сложилось отчетливое впечатление, что я никогда не бываю в этой комнате одна. Присев почитать у камина, я испытывала явное ощущение, что кресло напротив кем-то занято. Это не казалось неприятным, но странным – точно. Почему-то я решила, что это персона женского пола. Заходишь в комнату, и она кажется пустой, в том представлении, в каком комнаты могут быть пустыми, как будто ожидают, что ты войдешь туда. Нужно сесть, успокоиться, и примерно через полчаса ваше одиночество будет нарушено.

Однажды, когда меня не было дома, ко мне зашла подруга и села подождать меня в той самой комнате. Когда я вернулась, она, немного конфузясь, спросила, не замечала ли я в этой гостиной чего-нибудь необычного. Я промолчала – верный способ заставить собеседника высказаться подробнее, – и она призналась, что видела женщину в сером платье.

Она оказалась удачливее меня; я вообще не видела привидений воочию, а лишь ощущала их присутствие. Я хочу специально подчеркнуть: в этом нет никакой неопределенности. Привидения неуловимы, но ощутимы.

На протяжении многих лет – а мы говорим о периоде лет в тридцать – мои привидения появлялись и исчезали.

Я ненадолго сдала дом жизнерадостной практичной американке, и ее призраки не посещали, а если и посещали, то она обходилась с ними в том же стиле, что и семья ее соотечественников в рассказе Оскара Уайльда «Кентервильское привидение». Это одно из моих любимых литературных произведениях о призраках. Если вам интересно, что это за стиль, прочитайте.

Когда Лиза съехала, я привела дом в устраивающее меня спартанское состояние: идеальный порядок и простая добротная мебель, только самое необходимое. Это роскошь, возможная лишь в том случае, если вы не живете постоянно в одном месте, и у вас нет кошек и детей. Или собаки. В моем другом доме кошки, собаки и Бог знает что еще делают появление духов невозможным. Там происходит чересчур много событий. Призракам, похоже, нравится спокойная жизнь – по крайней мере спокойная для них самих.

Спиталфилдс благоприятен для привидений. Ночью здесь нет яркого освещения, всегда горят свечи, а камины я оборудовала газовыми горелками. Итак, зимний вечер, деревянные панели отражают свет, блестят половицы, телевизора нет, и тишину нарушают лишь мои почти беззвучные движения да шелест страниц.

Угловую комнату вскоре освоил новый посетитель – на сей раз это был шумный сердитый мужчина, который гремел каминными решетками, хлопал дверью, возился с освещением и, что непростительно, в первый же день протопал на чердак и тяжело уселся на мою кровать. Ненавижу, когда меня беспокоят по ночам.

Буквально на днях, поздним вечером, как раз перед тем, как я отправила эти страницы издателю, я была дома, когда по изголовью кровати с яростной силой стукнуло, а потом в угловой комнате раздался жуткий грохот. Я накричала на виновника, кем бы он ни был, и напомнила, что мне необходимо хорошенько высыпаться. Существо погрузилось в угрюмое молчание.

Не знаю, доводилось ли вам наблюдать за обидой привидений. Это похоже на поведение ребенка, который старается сохранять тишину и в то же время делает все возможное, чтобы привлечь к себе внимание.

В последнее время, когда я вхожу в дом или покидаю его, я бодро окликаю призраков, приветствую их и прошу, чтобы они вели себя хорошо – в конце концов, они мои жильцы. Я понимаю, что они предпочитают гулять по ночам, но я прошу не привлекать меня к своим развлечениям.

В кухне время от времени само собой включается радио – но не раньше восьми утра, что меня вполне устраивает.

У меня такое впечатление, что призраков очень привлекает электричество. Они определенно забавляются им – в доме вспыхивают и гаснут лампы, а уж переключение радиоприемника с волны на волну – вообще классика.

А однажды, всего однажды, со мной произошел чрезвычайно странный случай.

Это случилось вскоре после смерти моей дорогой подруги Рут Рэнделл. Сама Рут поверила в привидения уже ближе к концу жизни, после того, как испытала неприятный опыт в кубинском отеле – после этого она придерживалась мнения, что здания сами улавливают и высвобождают энергию, а вовсе не призраки «посещают» их.

Я с грустью думала о Рут, ожидая, пока мой ноутбук соберется с силами. На одну секунду на экране мелькнуло улыбающееся лицо Рут.

Это была фотография – и у меня есть эта фотография – более того, она есть в компьютере, – но я не рассматривала ее, не искала и вообще не делала ничего такого, из-за чего она могла бы появиться на экране.

После этого я больше никогда не ощущала присутствия Рут, хотя много раз проходила мимо ее дома в Лондоне, после того как ее сын продал его, и задавалась вопросом: осталась ли она там? Ей нравился этот дом, и она надеялась, что Саймон сохранит его за собой.

Смерть – это потеря, как для мертвых, так и для живых. Останавливаясь перед ее домом, я страстно желала, чтобы она открыла дверь, как это бывало обычно, и из глубины негромко доносилась музыка кантри. И чтобы она широко улыбнулась.

Ее широкую улыбку я и увидела на своем экране. Позже я сообразила, что это произошло в пределах сорокадневного траура, соблюдаемого различными конфессиями и культурами – исламом, католической и православной церковью, у евреев он составляет тридцать дней. Возможно, считается, что именно это время требуется душе, чтобы по-настоящему покинуть эти места. В конце концов, смерть – это выселение.

Но как же с призраками, к которым я не имела прямого отношения? С призраками из моего лондонского дома?

Может быть, Рут права, и те призраки, что встречаются в домах, содержатся самим зданием и высвобождаются им, и через некоторое время исчезают навсегда. Никаких объяснений, в истинном смысле этого слова, у нас нет. Мы просто ничего не знаем. Все телешоу об охоте за привидениями, с измерительными приборами и местными экстрасенсами, говорят нам не больше, чем мы способны узнать сами, с помощью наших собственных органов чувств.

Я не понимаю этого, я сомневаюсь, что верю в это, но это продолжает со мной случаться.

Очень может быть, что мне еще и еще раз доведется слышать моих призраков…