Этой зимой туман походил на водяной пар.

Бесконечный дождь. Холодное согревалось, а теплое остывало, и из-за этого город представлялся странным и призрачным. Здания вырисовывались в тумане. Люди на улицах материализовывались из ничего, и случалось это слишком близко, слишком внезапно, их громоздкие тела в зимних одеяниях походили на ходячие мумии; затем они так же внезапно исчезали, растворяясь в серых полосах тумана. Оглянись – и не увидишь никаких следов чьего-либо присутствия.

Звуки были приглушенными и раздавались неожиданно, без визуальных подсказок – сирена, лай собаки, плач ребенка раздавались из ниоткуда и возвращались в никуда.

Даже зная свой маршрут до тонкостей, легко пропустить поворот. Магистрали превратились в облачные дороги. Боковые улочки были затянуты туманом, как будто их охраняли призраки. Клубящийся туман нес все в себе, являя хореографию движущегося и материального.

Сквозь окно кафе было видно, как решетка кондиционера под улицей взбивала туман, похожий на серое молоко. В тумане виднелись затейливые узоры, в этой призрачной каллиграфии ощущалась грустная заброшенность, будто мертвые пытались сказать нам что-то, чего не могли сказать, как будто язык утратил смысл, оставив после себя только знаки, шепот, жесты.

Джудит написала свое имя на оконном стекле, расплатилась за кофе и направилась домой. Посмотрев на окно с улицы, она прочитала свое имя наоборот, словно отраженное в волшебном зеркале. Но она и без того чувствовала, что жизнь перевернулась, как будто туман не позволял замечать какое бы то ни было движение вперед. Город являл собою обширное белое море, и все в нем подчинялось законам движения вод.

Утром она, как обычно, поехала на работу на велосипеде. Зажженные фонари и предусмотрительно надетый светоотражающий жилет вряд ли делали ее заметной, но так она по крайней мере была менее невидимой. Пока не пришла пора сворачивать налево, она двигалась по основной дороге, где всегда было много велосипедистов.

Увы, утром ее велосипед сломался, и она ушла с работы немного пораньше, потому что нужно было возвращаться пешком – короткой дорогой, через парк. В парке ездить на велосипедах не разрешалось.

Туман вернул парку монументальную официозность, присущую ему в девятнадцатом веке. Статуи давно забытых великих людей приобрели новое назначение – навигационного оборудования. Поворот направо на перекрестке аллей, где стоит лорд Пальмерстон. Эстрада для оркестра, ныне заброшенная, была обозначена флюгером – литым металлическим петушком, который, казалось, парил в воздухе, устроившись на невидимом насесте. Солнечные часы Двенадцати апостолов указывали на восточный выход.

За последние годы в парке с дорожками и кустарниками царившая прежде атмосфера полезных физических упражнений для малоимущих была несколько разбавлена появлением детской игровой площадки, площадки для занятий с собаками, трассы для скейтборда, ярких скамеек и кафе-бара. Все это терялось в низко нависшем тумане, и сегодня можно было разглядеть только крупные планы редко стоявших елей и строгую железную ограду вокруг розария, предназначенную для того, чтобы никому даже в голову не пришло сорвать розу. Джудит посмотрела на оставшиеся от зимы цветы – все белые и светящиеся в этом тумане; по крайней мере так казалось. Джудит посещала этот парк с матерью еще в детстве. Они всегда останавливались посмотреть на розы, а потом шли дальше к фонтану.

Триумфальным сердцем парка был величественный фонтан, сделанный из резного камня и свинца; его плеск в тумане имел металлический отзвук и, казалось, доносился издалека.

Джудит шла по центральной аллее – широкой дороге, по обеим сторонам которой, как солдаты, выстроились ели. По мере того, как она приближалась к плещущей воде, туман понемногу поднимался, и Джудит теперь ясно видела фонтан с его имперскими львами, извергавшими струи воды в просторный глубокий бассейн.

На площадке, окружавшей фонтан, находилась лишь одна рослая женщина в длинном сером пальто, почти совпадавшем по цвету со свинцовыми деталями. Женщина неподвижно стояла спиной к Джудит и смотрела на воду.

Это же моя мать, подумала Джудит. Ее сердце забилось чаще, шаги сами собой ускорились, а на лице появилась улыбка.

– Эй, привет! – воскликнула она.

Женщина не обернулась.

Джудит остановилась в нескольких ярдах от нее; от чувства неловкости она мгновенно вспотела, и струйки потекли по ее телу под многослойной одеждой. Она вспомнила – да как же она могла хоть на секунду забыть об этом? – что ее мать мертва.

Тут со стороны наполз особенно густой клуб тумана, и когда Джудит поравнялась с тем местом, где видела женщину, там никого не оказалось. Она посмотрела вперед, но за пределами охраняемого львами бурлящего водоема уже ничего не было видно. Она откинула капюшон, подставив голову мельчайшей измороси. Всматриваться в пустое место не было никакого смысла.

Она шла дальше, широкими шагами, с откинутым капюшоном; влажные волосы свисали тонкими прядями вокруг ушей, липли к лицу, лезли в рот. Интересно, догонит ли она женщину, которая не была ее матерью?

В стороны расходились пустые дорожки. Джудит увидела лишь одного человека, какого-то мужчину, приближавшегося к главной аллее с невидимым терьером, тявкавшим под его невидимыми ногами. Шум уличного движения подсказал, что скоро она доберется до большой улицы за внушительными воротами из кованого железа.

Она вернулась в реальный мир, с его фастфудом и розничной торговлей, с вереницами автобусов на светофорах. Она вскочила на 36-й и вскоре оказалась возле своей двери.

Входная дверь. Облегчение? Страх? Удовольствие? Редко дверь бывает всего лишь дверью.

Вид собственной входной двери в квартиру на первом этаже всегда успокаивал Джудит. Это же ее личное пространство. Ее образ жизни. Впервые она не разделяла жилье с несимпатичными друзьями или с нелюбимым любовником. От матери ей досталось немного денег. Это было почти то же самое, что снова жить внутри нее – те давние девять месяцев, когда жизнь была безопасной, а дверь к началу времени оставалась все еще закрытой. В утробе матери не существует времени.

«В гробнице тоже не существует времени», – подумала Джудит, входя в дом. Ее мать умерла девять месяцев назад. В выходные она приносила цветы на могилу.

Конечно же, это была галлюцинация. Увидеть то, чего нет, очень легко. Что она видела? Высокую женщину в сером пальто. Ее мать не была единственной высокой женщиной, носившей серое. Но как же это в ее стиле: просто стоять и смотреть на струи, падающие в воду. Она любила подмечать разные вещи. Научила Джудит, как оставаться спокойной в слишком быстро меняющемся мире. «Мы не мыши, – говорила она. – Не нужно суетиться без необходимости».

А теперь ее нет.

Джудит сразу прошла через всю квартиру в кухню. Там все было точно так, как она оставила, уходя: немытая после завтрака посуда, нераспечатанная почта. Особые предложения, не являющиеся предложениями и не содержащие в себе ничего особенного, на ненужные товары.

Реклама круизов, электрические одеяла, домкрат-тележка рядом с улыбающимся мужчиной в каске. Письмо из страховой компании. Его можно оставить на потом.

Войдя в гостиную, она удивленно остановилась. На кофейном столике лежали ее светоотражающий жилет и сумка, с которой она ходила на работу. Ведь она же оставила все это на работе, когда стало ясно, что у нее не получится починить велосипед. Она попала в выбоину, и на колесе образовалась мощная «восьмерка».

Так что же эти вещи здесь делают? И как они сюда попали?

Джудит опустилась на тахту и смотрела на вещи. Она, что, с ума сходит? Не могла же она принести их домой в охапке и забыть об этом, потому что по дороге ей примерещилась мать? Или могла?

И снова у нее выступил холодный пот – она хотела, чтобы это было правдой, очень хотела, она верила, что видела мать.

Потрясение – и как раз в тот момент, когда она решила, что справляется со смертью. Ее друзья на работе были терпеливы и добры, но ведь это не они лишились матери; они ждали, что через месяц или два ее жизнь войдет в прежнее русло, и Джудит вела себя настолько нормально, насколько могла, храня свое горе в тайне.

Коллеги относились к ней с симпатией, она была старательна, умела работать в команде, но близких друзей не имела. В другую эпоху она была бы ничем не примечательной одинокой женщиной. Как их называли? Старые девы? Просто – одиночки. Мисс Многоточие. Никто. Неприкаянные. Достопочтенные. Возможно, из учителей или миссионеров. Теперь у каждого должна была быть группа дружбы для поддержания психического здоровья и партнер для повышения самооценки. Она была одиночкой.

Был один человек, кому она могла позвонить, – Эмма, ее приятельница с работы, которая жила неподалеку и имела ключ от ее квартиры. Но что она сказала бы ей? Мне показалось, что я увидела свою умершую мать?

В кармане пальто ее телефона не оказалось. Она пережила обычные этапы паники – руки по-мультяшному маниакально дергались, раз за разом возвращаясь в уже трижды проверенные карманы, затем ей пришло в голову заглянуть в сумку, хотя она не помнила, чтобы приносила ее домой. Телефон нашелся там. Выключенный. С большой трещиной через весь экран.

Должно быть, это случилось, когда она наехала на выбоину. Да, теперь она вспомнила. Это было на повороте, она чуть не упала и с размаху стукнула сумкой о стену. Облегчение от того, что она нашла телефон, омрачалось сознанием того, что она совершенно не помнила, как забрала свои вещи из офиса.

В первый миг она испугалась. Потом, собравшись с духом, позвонила Эмме.

– Алло! Алло!

Никто не отвечал. Она позвонила еще раз и услышала автоответчик.

Она решила выйти и купить что-нибудь поесть. Она не была голодна, но ей не сиделось на месте. Выйдя за дверь, она увидела на ступеньках букет цветов. Когда она пришла с работы, их там не было, в этом она была уверена. Она подняла их – ничем не перевязанный букет белых роз. Она подумала о розах в парке. Это были настоящие английские розы, а не африканские гибриды из супермаркета. Ни записки, ни карточки…

Она вернулась и поставила цветы в кофейник, наполнив его водой из-под крана. Разместить их красиво можно будет позже.

Тут она услышала какое-то странное бибиканье. Негромкое, монотонное. Вероятно, датчик дымовой сигнализации сообщает, что у него батарейка села. Это тоже подождет.

В кухне висело зеркало, чтобы можно было в последнюю минуту перед выходом на работу проверить свой вид: не прилип ли к губе кусочек яичницы, не осталось ли на подбородке подтека кофе. В зеркале Джудит увидела свое лицо, волосы, насквозь промокшие после прогулки с непокрытой головой. И, к великому своему потрясению, рану на лбу. Глубокую. Широкую. Она неуверенно приложила пальцы к голове. Больно не было. По обе стороны от раны запеклась кровь. Она что, все-таки упала? Да, значит, упала, но почему ей не наложили пластырь на работе? Почему она не может вспомнить, что произошло после несчастного случая? Может быть, сотрясение мозга? Нужно проверить. Она почувствовала себя увереннее – это объясняло и галлюцинацию, когда ей померещилась мать, и вещи, обнаруженные в гостиной, – очевидно, сотрясение все же случилось. Не слишком сильное. Но провериться все же надо – на всякий случай. Так что, вперед. В больницу.

Она всегда ходила быстро. В детстве – чтобы не отставать от широко шагавшей матери, а потом, когда у самой ноги стали длинными, она обрела свою естественную походку. В иной жизни, будучи Мисс Многоточием, она могла бы стать путешественницей. Наподобие Изабеллы Бёрд, единственной женщины, увековеченной в парке, правда, не в виде статуи, а на табличке, сообщавшей о ее миссионерской деятельности в Индии.

Мать много рассказывала ей об Изабелле Бёрд. Но сегодня вечером Джудит не смогла вернуться через парк – к этому часу его запирали, поэтому она шла по улице, быстрее, чем обычно, или ей так казалось, пока не добралась до входа в больницу.

Она не была здесь с тех пор, как умерла мать. В ту ночь, накрыв изможденное лицо простыней, отойдя от тела, она осталась стоять на крыльце у главной двери. Крыльцо, предлагавшее какое-никакое укрытие, но без малейшего подобия удобства.

Современный безликий, продуваемый с трех сторон портал с небольшим козырьком над автоматическими стеклянными дверями. Сколько часов она там простояла? Она не знает. Санитар «скорой помощи» вынес ей чашку чая. Она не пила его, лишь держала чашку обеими руками, пытаясь согреться после того, как, сидя в палате, держала мать за руку, и тепло постепенно уходило, рука становилась все холоднее, пока, наконец, медсестра мягко не попросила ее уйти. Тело необходимо убрать.

Убрать. Того, что имеет значение, уже нет. Тело превращается в свое подобие. Как же трудно отпустить жизнь. Она жалела, что мать не умерла дома. Фермерский коттедж в верхней части трассы. Слишком рискованно. Слишком далеко. Решение принял ее брат. Врачи прислушались к нему. Он обладал властью – как те статуи в парке. Когда умерла их мать, его в больнице не было.

Коттедж продали. Деньги разделили пополам.

Джудит вошла в больницу. Стол регистратора в приемном покое. Очередь к нему. Она заколебалась. Никто ее, похоже, не замечал. Она приложила ладонь ко лбу. Вроде бы все нормально. Голова не кружится. Рассудок ясный и светлый, как снег под солнцем.

Она проскользнула в туалет. Встала перед зеркалом, откинула волосы со лба. Раны не было. И никаких следов крови. Она выглядела так же, как и всегда. Волосы тоже высохли. Должно быть, пятна крови померещились из-за плохого освещения в кухне; нечего было устраивать драму; ладно, пусть она была в шоке, но теперь все успокоилось. Сейчас она вернется домой, а утром пойдет на работу и заберет велосипед.

Она решительно направилась к выходу. Прямо к автоматическим дверям, и оттуда в ночь. Удаляясь по главной улице под равнодушным взглядом уставившейся в спину больницы, она совсем было решила обогнуть парк, но заметила, что ворота открыты.

Почему бы не срезать путь? Возможно, это было небезопасно, но она чувствовала себя непобедимой. И счастливой, да-да, именно это слово сейчас годилось. Счастливой.

Парк был пуст. Она промчалась по центральной аллее мимо розария к фонтану, где в тишине мрачно сидели угрюмые львы, которым на ночь отключили воду.

Она приостановилась там на секунду, глядя на глубокую неподвижную воду, темное зеркало, в котором не отражалось звезд. Она не видела даже собственного лица. Только воду. Она протянула руку, чтобы взволновать поверхность. Но лишь положила ее, не колыхнув воду, и задумалась на мгновение, не сможет ли она пройти по ней. Людям, чтобы идти, необходима сила притяжения. Каждый шаг – это акт сопротивления, движущий нас вперед.

Джудит подняла голову. Ворота парка закрывались. Очень медленно. Но неуклонно. Наверное, ими управляет таймер. Нужно было поднажать.

Вскоре она была дома.

Она открыла дверь, переступила порог, и у нее сразу возникло ощущение, что она не одна. Что в квартире находится кто-то еще. Следовало бы испугаться, но страха она не испытывала.

– Эй! – сказала она после секундного колебания. – Кто тут есть?

Ни звука в ответ. Оставив входную дверь незапертой, она прошла в гостиную.

На тахте сидела ее мать.

Они посмотрели друг на друга. Мать – в длинном сером пальто. Джудит похоронила ее в нем. Это было ее любимое пальто – когда-то, много лет назад, дорогое, повседневное, поношенное, как и она сама, но элегантное, нестандартного кроя. Сейчас пальто выглядело по-прежнему поношенным, а вот мать – нет. Она выглядела хорошо. Она улыбнулась Джудит. Затем встала и выплыла из комнаты. Это было похоже на одиночный звук, порожденный ударом по клавише пианино – не цепочка шагов, а короткое непрерывное движение. Входная дверь закрылась с мягким щелчком.

Джудит метнулась к двери. Выбежала на улицу. Там не было ни души. Время позднее. Кстати, сколько времени? Часов на руке не оказалось.

Кухонные часы показывали без малого полночь.

Уже? Куда же ушло время? Куда уходит время, когда мы о нем забываем?

Может быть, она спала? Она этого не знала. Снов она не видела. Зато слышала постоянный, но прерывистый звук – равномерный и негромкий писк. Чертова пожарная сигнализация!

Она скорее очнулась, нежели проснулась, в ужасе от того, что не может дышать. Широко открытым ртом она судорожно втягивала воздух, но затем паника стихла. Она вновь была спокойна.

Утром она, в той же одежде, что и накануне, отправилась на работу. Туман рассеялся. Совсем. День был ясным, как в горах. Наверное, поэтому ей было так холодно. Она просто окоченела. Пальцы побелели.

В парке люди радостно приветствовали друг друга. В фонтане купались птицы. Джудит прошла мимо, перегнулась через ограду розария и сорвала белую розу. Цветок она положила под мемориальной табличкой, повествующей об Изабелле Бёрд. Матери это понравилось бы. Матери… Где она сейчас?

Вчера Джудит встревожилась и растерялась, увидев мать – теперь это казалось естественным. Несмотря на холод во всем теле, она чувствовала себя намного лучше, чем вчера. Хороший день сегодня.

Джудит дошла до офисного центра, где работала. У входа, на стойке для велосипедов, где она всегда оставляла свой велосипед, прицепив его цепочкой на замке, его не оказалось.

Украли? Она посмотрела за угол. И там нет.

Позади здания стоял большой мусорный контейнер. Джудит увидела, что поверх кучи торчит колесо ее велосипеда. Кто же его туда выбросил? Между прочим, винтажный «Пежо»! Ростом она не была обижена, и смогла вытащить велосипед. Хорошо, что он такой легкий!

Она поставила велосипед к стене и увидела, что оба колеса скручены страшной «восьмеркой», а рама переломана пополам. Невредимыми остались только седло и педали. И все это из-за несчастной выбоины? Неудивительно, что его выбросили. Но кто выбросил-то? И где она была в это время?

Ее рука невольно снова поднялась ко лбу и нащупала под кожей припухлость. Тогда она принялась обследовать топографию своей головы. На затылке вроде бы обнаружилась не то вмятина, не то дыра. Такого раньше не было.

А на ладонях, сделавшихся липкими, она увидела кровь и какое-то желеобразное вещество. Она слышала голоса, но не различала слов.

Потом она вспомнила, что с ней случилось.

Она ехала в цепочке таких же велосипедистов, не отставала, не вырывалась вперед, и по всем правилам остановилась на светофоре там, где нужно было повернуть налево. Рядом с ней рычал здоровенный тягач с фурой-прицепом и колесами вровень с велосипедным рулем. Ну, рычал и рычал. Автомобили были обязаны здесь ехать только прямо. А левый поворот был для велосипедистов.

Светофор переключился; она видела огни в тумане лишь потому, что находилась совсем рядом. И, когда она повернула налево, грузовик двинулся туда же, сначала тягач, потом прицеп.

Она вскинула голову, глядя на кабину, которая неуклонно приближалась к ней. Нажала на педали, пытаясь вырваться вперед. Там совершенно не было места. А водитель не видел ее, не заметил легкого толчка под сдвоенными колесами, когда фура всей своей длиной совершила неположенный левый поворот.

И придавила Джудит к стене.

Ей было некуда даже упасть. Она и не упала. Грузовик прополз еще немного вперед, не разгоняясь, потому что дорога была очень узкой, но тут люди вокруг закричали, и он все же остановился.

Джудит почувствовала, как кто-то расстегнул на ней ремешок велошлема. Расколовшегося пополам. И больше уже ничего не чувствовала.

А теперь она шла от помойки обратно, к двери, за которой располагался ее офис. Она увидела, как оттуда вышла Эмма, говорившая по сотовому телефону. Джудит обрадовалась и окликнула ее:

– Эмма! Эмма!

Та не отреагировала, сосредоточившись на телефонном разговоре. И вдруг, совершенно неожиданно, села прямо на ступеньку. Джудит поняла только, что она спрашивала у кого-то: «Когда?» И сама спросила себя: когда – что?

Она увидела, что Эмма плачет.

Джудит уже шагнула, чтобы подойти и утешить ее, но вдруг кто-то положил руку ей на плечо. Она обернулась. Сзади стояла мать. Что она тут делает?

– Это я должна бы задать тебе этот вопрос, – сказала, улыбаясь, мать. Эмма встала. Закончила разговор. Вошла в дом.

– Что случилось? – спросила Джудит у матери.

– Кровоизлияние в мозг.

– У кого?

– У тебя.

– Я ходила в больницу вчера вечером, – сказала Джудит. – Со мной все было в порядке.

– Тебя вчера утром отвезли в больницу на «скорой помощи» после аварии, – ответила мать. – Ты в коме. Тебя пытаются спасти.

– Но я же вчера вечером шла домой. Пешком. И ночевала дома.

– Твоя душа покидала тело, – объяснила мать, – и ты навещала собственную жизнь. Потому-то ты и меня видишь. Ты колеблешься между жизнью и смертью.

– Смертью? – растерянно повторила Джудит. – А как же вещи? Сумка? Телефон? Я же принесла их домой, разве нет?

– Твои вещи отнесла к тебе домой Эмма.

– Я должна поговорить с ней! Объяснить.

– Она не услышит тебя, – сказала мать. – Не может услышать.

– Но почему ты не сказала об этом, когда я тебя увидела? – спросила Джудит.

– Ничего не бывает окончательным, пока продолжается, даже смерть.

– Кто-нибудь может видеть меня? – спросила Джудит.

– Они – не могут.

– Но в больнице минувшей ночью…

– Когда ты прошлой ночью пришла в больницу, то поняла, что не можешь вернуться в тело. Но ты была еще жива – твое сердце билось. Оно и сейчас бьется.

Джудит приложила руку к груди. И ничего не почувствовала.

– Бибикает. Я все время слышу, как что-то бибикает.

– Это монитор сердечной деятельности.

Джудит немного помолчала.

– Утром мне было так холодно…

– Это нормально – так начинается смерть.

– А что бывает дальше?

– С твоим телом случится то же, что бывает со всеми.

– А как же я?

– Для этого я и пришла.

Мать взяла ее за руку – как брала, когда Джудит была еще маленькой. Рука оказалась теплой и крепкой.

Держась за руки, они направились из города, прочь от дорог, через раскинувшиеся поля. Они двигались быстро. Или все остальное двигалось медленно?

Вскоре они увидели высокий холм, возвышавшийся над городом, словно часовой. Они шли по неровной дороге бок о бок, взявшись за руки, как это часто бывало прежде.

Перед очередным изгибом дороги Джудит поняла, что` сейчас увидит: небольшой каменный коттедж, построенный почти на краю крутого обрыва к реке, которая, сужаясь в этом месте, бурлит, пробираясь между блестящих черных камней. Кто построил его здесь? В таком опасном месте? Как будто птичка, пролетая, уронила зерно домика, которое укоренилось и выросло.

Подойдя к воротам, Джудит разглядела двор. Трава скошена, но не слишком коротко. Аккуратно подстриженные кусты роз создают живую ограду вдоль дорожки. У входной двери стоит бочка с водой и жестяная кружка на цепочке. В маленьком саду, по обе стороны дорожки, ведущей к двери, растут две яблони. Позеленевшие каменные плиты покрыты мхом.

– Мы что – все еще живем здесь? – спросила Джудит. Она заглянула внутрь через стекло. В кухне горел огонь. На столе сидела ее кошка Тибблс.

– Пока не будем готовы уйти, – сказала мать.

– Разве мы не продали его?

– То, что мы продали, было все равно что оттиск гравюры. Его может купить любой, но это не значит, что он владеет произведением как таковым. А вот это всегда будет нашим домом.

– Пока мы не будем готовы уйти, – добавила Джудит.

– Да, – согласилась мать, – до тех самых пор.

Джудит положила руку на низкую деревянную калитку. Она не пошевелилась.

– Если ты войдешь туда, то обратно уже не выйдешь, – предупредила мать.

Джудит кивнула.

– Я не хочу обратно.

Она услышала, как запели птицы – как поют каждое утро, даже если оно выдается тусклым и туманным. Она поняла, что бибиканье прекратилось.

Она толкнула калитку. Та легко открылась. Вдвоем они вошли во двор.

Джудит мельком оглянулась, сама не зная, почему. Ворота оказались в доброй миле, если не больше, и продолжали удаляться, как удаляется причал, когда корабль уходит в море. Но куда же они плывут?

Над головой раскинулось всеобъемлющее небо, раскатанные отрезы черной ткани, скрепленные булавками звезд. И слышался рокот – вероятно, звук воды, бегущей через перекат за домом.

Или она слышит само время, непрестанно катящееся от своего истока к устью?

Нет, это чересчур величественно. Смерть оказалась мельче, чем она думала. Или ее жизнь была мельче. Город, выданный в аренду. Парк со статуями. Фонтан со львами.