В швейцарском кантоне Бернский Оберланд находится знаменитый горнолыжный курорт Муррен. До Муррена невозможно добраться обычным транспортом. Поезд довезет вас до Лаутербруннена, а оттуда до деревни – только по канатной дороге.

На вас глядят три вершины: Эйгер, Монх и Юнгфрау. Британцы начали ездить в Муррен в 1912 году.

Как раз тогда капитан Скотт погиб на Южном полюсе. В тот год только о нем и говорили – о его героизме и самопожертвовании, о том, как британцы должны нести бремя империи, раскрасившей половину мира в розовый цвет лососевых консервов.

Потом началась война.

Британцы в более или менее заметных количествах стали возвращаться в Муррен в 1924 году. Арнольд Ланн прибыл туда со своим отцом, сэром Генри, священником, которому не удалось обратить индийцев Калькутты в методистскую веру, и он решил вместо этого проповедовать британцам во славу Альп.

Именно юный Арнольд влюбился в лыжный спорт и превратил горные лыжи в соревновательный вид спорта, а не просто в самый быстрый способ добраться до подножия холма.

В 1928 году Арнольд и несколько его друзей поднялись на вершину Шилторна, над Мурреном, и преодолели на лыжах четырнадцать километров до Лаутербруннена по маршруту, на котором волосы встают дыбом, сдвигаются брови, выворачиваются внутренности, подгибаются колени, ломаются ноги, путается сознание, замирает сердце. Им это так понравилось, что они еще раз прошли по маршруту. И еще. Этот маршрут они назвали «Инферно».

Ежегодно весь мир съезжается сюда, чтобы пройти этим маршрутом.

Мои друзья и я не из поклонников «Инферно». Мы просто собираемся со всего мира в первые дни каждого нового года, бросая дела, чтобы вспомнить старые добрые времена. Мы вместе работали, или учились в колледже, или жили по соседству, пока кто-то не переехал. Жены и мужья туда не допускаются. Это клуб дружбы. Это не «Мета» и не «Тик-ток». Мы не публикуем фотографии в Инстаграме и не загружаем их в Сеть. В иное время мы не так уж часто общаемся.

Но каждый из нас, пока жив, каждый Новый год будет приезжать сюда, в Муррен. Мы останавливаемся в «Палас-отеле» и третьего января устраиваем первый совместный обед.

И вот после хорошего обеда из форели с картофелем, сидя перед пылающим камином, попивая кофе, бренди или и то и другое вместе, кто-то из нас предложил рассказывать реальные истории о привидениях, вернее о сверхъестественных событиях, которые нам довелось испытать лично.

Вообще-то предложение поступило от Майка – человека с совершенно ненасытным аппетитом ко всему новому. По его словам, он уже год как занимался исследованиями паранормальных явлений.

Мы спросили, с чего вдруг он заинтересовался этим вопросом. Он прямо не ответил, только сказал, что началось это здесь, в Муррене. Ладно, пусть так, но почему он не говорил об этом прежде?

– Я и сам толком не понимал. А потом боялся, что вы будете смеяться.

Конечно же, мы смеялись. В привидения верят только дети и старухи! Майк подался вперед и вскинул ладони в защитном жесте, останавливая поток насмешек и замечаний насчет охотников за привидениями и белой горячки.

– Я не был пьян, – сказал Майк. – Дело происходило днем. Вы все уехали на канатке на слаломные трассы. А я решил пройтись по равнине, проветрить голову – вы же знаете, что в прошлом году у меня были семейные трудности.

Он вдруг сделался серьезным. Мы слушали.

– Я был один, – рассказывал Майк, – бежал по лыжне довольно быстро, но вдруг впереди увидел какого-то лыжника, который шел устрашающе высоко, будто двигался по натянутому канату. Я остановился, помахал рукой и закричал, но фигура продолжала двигаться. Он словно парил в воздухе. Я поехал дальше, думая, что позже, в баре, попытаюсь найти этого парня, который катается на лыжах в воздухе. Затем примерно через час, недалеко отсюда, я увидел того же человека. Казалось, он что-то искал.

Я подъехал вплотную, чтобы помочь ему, и спросил: «Что-то потеряли, дружище?»

Он посмотрел на меня в упор – я никогда не забуду этот взгляд; глаза молочно-голубые, как синева солнца на снегу по утрам. Спросил меня, который час. Я ответил. А он сказал, что потерял ледоруб. Я подумал, знаете ли, что, может быть, он геолог? У него был не туристский, а большой походный рюкзак.

И одет он был странно. Как будто просто вышел на улицу в обычной одежде и пристегнул лыжи. Толстый моряцкий свитер – такой, грубой вязки из толстых ниток. Никакой дышащей микрофибры. На нем были лыжные ботинки, но старинные, кожаные, с длинными завязывающимися шнурками, которых уже много лет ни у кого не увидишь. И его лыжи – я не шучу, его лыжи были деревянными; вы можете поверить?

– Но и это еще не все. У меня было ощущение, что я смотрю прямо сквозь него. Что он сделан из стекла или льда. Казалось, он не чувствовал холода, а вот я, стоя рядом с ним, задрожал. Похоже, ему не нужна была компания, поэтому я проехал немного дальше, а потом повернул обратно. Но там никого не было.

Мы выслушали его молча. А потом дружно взорвались. У каждого из нас было свое объяснение: иногда здесь устраивают исторические реконструкции на тему лыжного спорта со старыми лыжами, тяжелой одеждой и тому подобным. Да и Майк сам признался, что чувствовал себя в тот день изрядно уставшим и взвинченным. На свежем воздухе всякое бывает.

Ничего из этого никак нельзя было увязать с призраком. Но Майк качал головой.

– Уверяю вас, я что-то видел. И весь год пытался понять, что это было. Этому нет никакого объяснения. Человек появляется из ниоткуда и возвращается в никуда.

В разгар нашего спора подошел один из здешних менеджеров, Фабрис. Он предложил нам выпить за счет заведения и спросил, нельзя ли присоединиться к нашей компании.

– Нынче ночь привидений, Фабрис, – сказал Майк. – У вас тут слышали что-нибудь вроде этой истории?

Майк завел свой рассказ с начала, как пьяница в баре, жалующийся на свою девушку. Да, он был пьян, но я видела, что он всерьез взволнован. Мне же требовался более спокойный вечер, поэтому я встала и, попросив у друзей прощения, вышла из комнаты. Мне захотелось подышать свежим воздухом. Когда впервые приезжаешь сюда, требуется время, чтобы акклиматизироваться. От огня камина и бренди меня клонило в сон, но я не хотела ложиться спать. Я вышла на улицу, намереваясь прогуляться вокруг отеля.

Мне нравится заглядывать в комнаты, где находятся люди. Мне нравится ощущение немого кино. Я часто поступала так, еще девочкой – наблюдала за своими родителями и сестрами, зная, что они меня не видят. Теперь, в бодрящем воздухе, под звездным небом, я заглянула в окно и увидела свою компанию, своих друзей – смеющихся, оживленных, и улыбнулась про себя. Вот что значит иметь друзей: это легкость, чувство умиротворения.

Пока я смотрела, через библиотеку прошел еще один постоялец. Его я не знала. Когда регулярно бываешь в одном месте, запоминаешь лица завсегдатаев. Этот был мне незнаком. Молодой, сильный. С отличной осанкой. Судя по его одежде – британец. На нем были шерстяные брюки, рубашка цвета хаки и короткий галстук, заправленный под приталенный твидовый пиджак. Неподвластный времени образ, который всегда хорошо удается британцам. Он даже не взглянул на нашу группу; взял книгу с одной из полок и исчез за дверью, проделанной в зашитой панелями стене. Здешняя библиотека создана по образцу клуба для джентльменов, существовавшего около ста лет назад, когда отель только-только открылся, – кожа, дерево, тепло, книги, рисунки животных, старые фотографии в рамках, газеты.

Я вернулась в дом – остальные наслаждались общением, но у меня пока не было желания присоединиться к веселой компании. Повинуясь внезапному импульсу, я последовала за незнакомцем тем же путем, каким он ушел. В отеле недавно закончился капитальный ремонт. Должно быть, к дому сделали пристройку.

Но, войдя в дом и последовав за незнакомцем, я поняла, что иду в старую часть отеля. Вероятно, служебные помещения – мне никогда не случалось туда заглядывать.

Я успела заметить, как он свернул на узкую лестницу. С чего меня вдруг понесло за ним? Я совершенно не собиралась заводить с ним шашни. Но меня вдруг охватило чувство удивительной свободы, если не безрассудства. Все дело в воздухе. Да! Воздух здесь сияющий, будто вдыхаешь свет.

Поднявшись наверх, я увидела, что из приоткрытой двери под карнизом падает слабый свет. Комната выглядела так, словно ее пристроили вне проекта. Я заколебалась. В комнате спиной ко мне сидел мужчина, листавший книгу. Я постучала. Он оглянулся. Я толкнула дверь.

– Вы принесли горячую воду? – спросил он. Но уже в следующую секунду понял свою ошибку.

– Не извиняйтесь, – ответила я. – Ведь это я потревожила вас. Я из той шумной компании, что веселится внизу.

Явно растерявшийся молодой человек встал. Он оказался широкоплечим, поджарым и телосложением походил на гребца или альпиниста. Твидовый пиджак он успел снять, явив подтяжки. Он стоял в рубашке и галстуке, трогательно официальный и ранимый в той официальной и ранимой манере, какую можно встретить только у англичан.

– Я как раз собирался посидеть с книгой об Эвересте, – сказал он. – Я планирую восхождение на него в этом году. Входите, прошу вас.

Я вошла. Комната совсем не походила на гостиничный номер. В камине горел слабый огонь, а у стены стоял единственный диван. На ночном столике поблескивали кувшин для умывания и таз. Посреди комнаты лежал открытый наполовину разобранный тяжелый кожаный чемодан, сверху была брошена смятая полосатая пижама. С двух свечей, горевших на каминной полке, капал стеарин. На письменном столе у окна стояла масляная лампа. Стул с прямой спинкой, несомненно, представлял один гарнитур с письменным столом, а розовое бархатное кресло было придвинуто к камину. Электричества в этом номере, судя по всему, не было.

Он проследил мой взгляд.

– Я небогат. Другие номера куда лучше. Впрочем, это вы, конечно, и сами знаете. Но здесь уютно. Не хотите присесть? Вот это кресло очень удобное. Прошу вас, мисс…?

– Молли, – сказала я и протянула ему руку.

– Сэнди, – представился он. – Вы, наверное, американка.

– Почему вы так решили?

– Выговор у вас не американский, но вы кажетесь очень уверенной в себе.

Я рассмеялась.

– Конечно, я слишком навязчива. Пожалуй, пойду.

– Нет-нет, не надо. Это все мои ужасные манеры. Садитесь к огню. Ну же, прошу вас.

Он порылся в рюкзаке, сделанном, как мне показалось, из толстого брезента и кожи, с большим количеством карманов, и извлек оттуда плоскую фляжку.

– Не откажитесь выпить бренди.

Он щедро плеснул в стаканы, предварительно вынув из них зубную щетку и тюбик с зубной пастой.

– Я никогда не видела эту часть отеля. Здесь так необычно. Я думаю, хозяева не стали перестраивать ее. Это, вероятно, часть исторической игры?

Мои слова, похоже, снова озадачили Сэнди.

– Какой игры?

– Исторической реконструкции, которую они тут устраивают – спуск по трассе Арнольда Ланна и тому подобное.

– Вы знаете Арнольда Ланна?

– Я знаю о нем. Как и все, кто здесь бывает.

– Да, он весьма своеобразен, что верно, то верно. Вы знаете, как он связан с Шерлоком Холмсом?

Я ничего такого не знала, а вот он определенно горел желанием поведать мне эту историю. Просто пылал энтузиазмом. Подавшись вперед, он поддернул манжеты. Его кожа была белой, как кость.

– Старик, сэр Генри, отец Арнольда, любил «Приключения Шерлока Холмса», читал их вслух у камина по ночам – он всегда говорил, что они созданы для того, чтобы их читали вслух, и я с ним согласен. Как бы то ни было, Конан Дойл побывал в Бернском Оберланде вместе с сэром Генри во время одной из его поездок в Альпы. Конан Дойл был тогда изрядно расстроен и растерян, потому что хотел покончить с Шерлоком Холмсом и далее посвятить свою жизнь исследованиям паранормальных явлений. Вы только представьте себе! Исследования паранормальных явлений! И прекратить писать осточертевшие ему детективы.

Сэнди кивнул в подтверждение своих слов и сам рассмеялся. Потом сделал добрый глоток бренди и подлил еще в оба стакана. У него были большие, сильные руки – самые белые, какие мне доводилось видеть у мужчины.

– Приятно побыть в хорошей компании, – сказал он. Я улыбнулась ему. Он был действительно красив.

– Я и понятия не имела, что Артур Конан Дойл верил в сверхъестественное.

– О, еще как! Абсолютно верил и всерьез занимался спиритизмом. Итак, сэр Генри, хотя ему и не хотелось прощаться с Шерлоком Холмсом, решил помочь другу. Он предложил: «Столкни Холмса с Райхенбахского водопада». Конан Дойл никогда не слышал о Райхенбахских водопадах, понятия не имел, где они находятся. Сэр Генри, большой знаток Альп, повел Конан Дойла к водопаду, и писатель понял, что нашел выход. Вот так погибли Холмс и Мориарти. Этот рассказ – «Последнее дело Холмса» – мне очень понравился.

Я сказала:

– Если нужно уйти, то, при возможности, конечно, лучше сделать это ярко. И тогда, пожалуй, удастся даже инсценировать возвращение.

Его лицо изменилось. Боль и страх. Он резко встал и вдруг обратился к кому-то невидимому:

– Держись за веревку! Слышишь? Держись!

Я опешила.

– Сэнди, простите… О чем вы?

Сэнди закрыл лицо руками.

– Простите меня. Я иногда заговариваюсь. Собственно, я хотел сказать, что англичане предпочитают хорошую жизнь – долгой.

– Правда?

– Очень многие парни были просто слишком молоды для того, чтобы сражаться на войне, и так и не простили себя за то, что не пожертвовали жизнью. Эти парни возьмутся за что угодно, пойдут куда угодно, будут делать что угодно.

– Зачем кому-то без необходимости рисковать собственной жизнью?

– Ради чего-то значительного! Почему бы не рискнуть своей жизнью? Это самое лучшее, что может сделать человек. – Он умолк, задумавшись, и добавил: – Конечно, у женщин все по-другому.

– Потому что мы рожаем детей?

– Кто-то должен заботиться о детях. Хотя теперь женщины получили право голоса; интересно, что из этого выйдет?

– Осуществление демократических прав не мешает заботе о детях!

– Полагаю, что нет. Я не думал об этом с женской точки зрения.

В обычной обстановке я уже обиделась бы, но в этом парне было что-то такое, настоящее и искреннее, что не давало обижаться на него.

Он посмотрел в огонь.

– Не хотите завтра покататься со мной на лыжах? Я знаю несколько интересных маршрутов. Вам, думаю, сил хватит.

Я улыбнулась.

– Приму это как комплимент. Почему бы и нет? Наверняка будет приятно. Только, Сэнди, хотелось бы кое-что уточнить, можно? Говоря о войне, вы имели в виду…

– Великую войну.[14]

– Да, это была страшная, жестокая война. Но она закончилась очень давно.

Он нахмурился. Медленно кивнул. Его глаза уставились на меня, как два голубых лазера.

– Вы верите в жизнь после смерти?

– Ни в коей мере. А вы?

Он молчал. Мне понравилась его серьезность. Он ни разу не заглянул в смартфон. И он читал книги. Старые. Та, которую он взял из библиотеки, лежала раскрытой на маленьком письменном столе.

– Это не вопрос веры, – сказал он в конце концов. – Во что мы верим или не верим – совершенно не важно. Важно лишь то, что есть.

Я не хотела влезать в дебаты насчет того, что происходит с нами после смерти, и сменила тему.

– Вы сказали, что собираетесь подняться на Эверест.

На его лице играли отблески огня в камине. Он решительно кивнул.

– Да. Это официальная британская экспедиция. У меня – ничего выдающегося, я отвечаю за кислородные баллоны. Я не рассчитываю добраться до вершины, но само участие в экспедиции – уже большая честь. Все остальные гораздо опытнее меня. Меня всегда завораживали горы и дикая природа. Холодные горы. Холодная пустыня.

Мальчишкой я проглотил все, что смог достать об Антарктике и капитане Скотте – и об этом мошеннике Амундсене.

Я вскинула руку.

– Постойте! Амундсен использовал собак, а не пони. Вот почему он прибыл первым. Он не жульничал.

Сэнди допил бренди.

– Амундсен с самого начала не должен был соревноваться со Скоттом. Наша экспедиция была научной. Амундсен хотел славы.

Я пожала плечами.

– Милости прошу в современный мир.

– Это был дешевый трюк. Я не хочу быть дешевкой.

– Тогда зачем же вам подниматься на Эверест?

– Вряд ли я смогу сказать лучше, чем Мэллори: «Потому что он есть». Разве вы не знаете?.. Я надеюсь, вы… Надеюсь, вы понимаете – когда приходит вызов, ни в коем случае нельзя отказываться принять его.

Сэнди умолк, глядя в окно. Он казался белым, отстраненным и монументальным, как мраморная статуя.

Я поежилась. Возможно, дело было в угасающем огне, или в том, что мое лицо раскраснелось, а теперь остывало после бренди, или, возможно, дело было в луне, светившей в незавешенное светлое окно. Я смотрела на него, на его длинные тонкие пальцы, на его острый, как топор, подбородок. Этот юноша, казалось, был высечен из лунного камня.

– Сэнди, сколько вам лет?

– Двадцать один. Не могу спросить, сколько вам, потому что задавать леди такие вопросы неприлично.

– Мне сорок.

Сэнди покачал головой.

– Вы слишком хороши для сорока лет. Надеюсь, вы не против такого определения? Оно глубже, чем просто «красивая».

Я нисколько не была против.

– Я отправлюсь в Гималаи в апреле. Через Дарджилинг. Оттуда – в Ронгбук, монастырь прямо у подножия горы. Там остановимся. Монахи верят, что гора Эверест поет. Что тон этой музыки слишком высок для человеческого уха, но некоторые продвинутые буддисты все же могут ее слышать.

– Для меня это что-то из области мистики.

– Да что вы? А когда вы бываете здесь, в Муррене, у вас не случается головокружений?

Я кивнула.

– Да, бывают, но это из-за разреженного воздуха. Чистая физиология. Это…

Сэнди перебил меня.

– Люди испытывают головокружение в горах из-за того, что плотный мир здесь дематериализуется. Мы – не те имеющие размерности объекты, которыми привыкли себя считать.

– Вы буддист?

Сэнди нетерпеливо покачал головой. Было понятно, что мое замечание разочаровало его. Он стал объяснять по-новому, глядя прямо на меня. Эти глаза напротив… Он присел на корточки так, что его лицо оказалось ниже моего.

– Когда я поднимаюсь в горы, то понимаю, что гравитация существует для того, чтобы защитить нас от нашей собственной легкости бытия, точно так же, как время защищает нас от вечности.

Он говорил, а мои мурашки сменились ознобом. В комнате распространялся холод. Мои пальцы начали неметь. Потом я заметила, что оконное стекло изнутри покрылось изморозью.

Сэнди глядел куда-то мимо меня. Он как будто забыл о моем присутствии. Я же заметила нечто странное в его глазах: он не моргал.

Когда он снова заговорил, в его голосе звучало неприкрытое отчаяние:

– Я никогда не стремился избежать всепоглощающего огня существования. Следует бояться вовсе не смерти, а вечности. Понимаете?

– Пожалуй, что нет, Сэнди.

– Смерть – это выход, не так ли? Как бы сильно ни боялись мы ее, разве нет облегчения в том, что найдется выход?

– Я никогда не думала о смерти.

Он внезапно поднялся и подошел к окну.

– А если я скажу вам, что смерть – это не выход?

Я тоже поднялась. Мне стало совсем холодно, и нужно было двигаться, чтобы согреться.

– Я не религиозна.

– Вы сами узнаете. Когда придет время, вы все испытаете на себе.

Мне вдруг показалось, что уже очень поздно. Сколько же времени прошло? В комнате не было часов. Я взглянула на свои наручные. Стекло разбилось.

– Сломались, да? – спросил Сэнди. Его голос звучал так, будто он говорил отвернувшись от меня. – Нужно было положить их в карман.

– Должно быть, я где-то случайно ударила их.

– Этот треклятый сланец! Эта гнилая гора!

– Какая гора? Эйгер?

– При чем тут Эйгер?! Эверест. Его название – совершенно дурацкая шутка! Нет там отдыха, на этой безжалостной неумолимой скале. Ни минуты. Ни передышки, ни сна, скорость ветра 150 миль в час, если не повезет, а повезти просто не может – и англичане называют это Вечным отдыхом. Правильнее сказать: Вечный покой. Как вы считаете, он думал тогда о мертвых?[15]

– Сэнди, о ком вы? Кто должен был думать о мертвых?

– Сэр Джордж Эверест. Вы же не будете утверждать, будто Эверестом эту вершину в Гималаях назвали тибетцы или непальцы, верно? Королевское географическое общество в 1865 году дало ей это название в честь главного землемера Индии сэра Джорджа Эвереста. К его чести следует сказать, что он был против – утверждал, что по-индийски это название ни записать, ни произнести. Для них гора Эверест навсегда останется Великой матерью.

– Странная мать, которая убивает так много своих детей, – заметила я.

– Бывают священные места, – сказал Сэнди. – Места, куда нельзя ходить. Я не знал этого, пока мы не остановились в монастыре Ронгбук.

Я сказала:

– Вы уже побывали там? Я думала, что вы только собираетесь.

Он запустил пятерню в волосы.

– Да. Да. Совершенно верно. Который час? Солнце уже село.

Он совсем растерялся. Я решила повести себя в классическом британском стиле: сделать вид, будто ничего не произошло.

– Разве китайцы не уничтожили монастырь Ронгбук еще в семьдесят четвертом году, во время «культурной революции»?

Сэнди не слушал меня. Он вдруг кинулся к рюкзаку и, согнувшись совсем по-детски, принялся рыться в нем. И устало, безнадежно повторил несколько раз:

– Я потерял ледоруб.

Я поняла, что надо уходить, и шагнула, чтобы взять куртку. Замерзшие ноги с трудом гнулись. Я замерзла сильнее, чем казалось. Комната медленно каменела.

Все белело. Теплые тона полированного дерева выцвели, как кость на солнце, как тело, оставшееся на склоне горы. Огонь погас, серые никчемные уголья лежали горкой. Занавески, обрамлявшие заледеневшее окно, сами казались кусками льда.

Что происходит? Я завела руку за спину. Затылок и шея сзади были влажными. Холодными и влажными. Розовое бархатное кресло тоже покрылось сырыми пятнами. Сэнди, стоя на коленях, продолжал, не то молясь, не то причитая, рыться в рюкзаке, а я увидела, что на его рубашку цвета хаки опускаются снежинки. Пугающие. Прекрасные.

В комнате начался снегопад.

– Сэнди! Наденьте пиджак. Пойдемте! Пойдемте со мной!

О, эти бледно-голубые глаза…

Поднялся ветер. Как и снегопад – в комнате.

Ветер поднимал и ронял на пол крышку кожаного чемодана. В комнате стоял грохот. Ветер задул свечи на каминной полке. Масляная лампа все еще горела, но ясное пламя теперь колебалось, а стеклянный колпак изнутри запотевал от углекислого газа. Воздух в этой комнате слишком разреженный. Дует ветер, но воздуха нет. Сэнди неподвижно стоял у окна.

– Сэнди! Пойдемте же!

– Можно я вас поцелую?

Абсурд. Мы вот-вот умрем, а он хочет целоваться. Не знаю почему, но я подошла к нему. Я положила руку ему на грудь, привстала на цыпочки, и он наклонил голову. Я никогда не забуду ощущение его губ, обжигающий холод его губ. Когда я совсем чуть-чуть приоткрыла рот, он вдохнул, как будто я была кислородным баллоном – такая картина сразу нарисовалась в моем воображении.

Он втянул в себя мой выдох. Я почувствовала, что мои легкие сложились от силы изошедшего из меня потока воздуха. Его рука, осторожно прикасавшаяся к моему бедру, была холодная, невероятно холодная. А теперь и мои губы пылали.

Я резко отодвинулась, хватая ртом воздух, с усилием раздувая легкие. Он же сделался не таким бледным, щеки даже, кажется, чуть порозовели. И вдруг он дико заорал:

– Держись за веревку!

Я кинулась к двери. За ручку пришлось тянуть двумя руками, потому что дверь уже привалило снежным сугробом. Спотыкаясь в темноте, я то ли сбежала, то ли ссыпалась по ступенькам. Не без труда отыскала выход в главную часть гостиницы. Мне требовалась помощь.

Бар оказался закрыт. Библиотека, в которой мы сидели – пуста. Огонь в камине давно погас. Я выбежала в вестибюль. За стойкой сидел ночной портье. Он явно удивился, увидев меня.

– Где все? – спросила я.

Он вздернул брови и развел руками.

– Мадам, сейчас четыре сорок утра. Все спят.

Не может быть, чтобы я так долго проторчала в той комнате.

– У вас в старой части отеля идет снег. Молодой человек может замерзнуть насмерть.

– Мадам, в старой части отеля нет ни одного постояльца.

– Есть! За дверью, что в глубине библиотеки. Я вам сейчас покажу.

Портье взял связку ключей, фонарик и пошел со мной. В библиотеке мы подошли к малоприметной двери в дальней стене. Я потянула за ручку. Дверь не открывалась. Я стала дергать ручку вверх и вниз, трясти.

– Откройте! Откройте!

Портье деликатно взял меня за руку.

– Мадам, это вовсе не дверь, а всего лишь декорация.

– Но за ней начинается лестница. И комната… Я не выдумываю! Я только что была там!

Портье, улыбаясь, покачал головой.

– Я думаю, лучше будет посмотреть утром, при свете. Вы позволите проводить вас в номер?

Он решил, что я пьяна. Или что я спятила.

Я пошла в свою спальню. 5 утра. Спать совершенно не хотелось, но я все же легла и проспала, хоть и урывками, довольно долго. Проснулась я от того, что солнце светило мне в лицо сквозь открытые жалюзи. Снаружи шумно суетились многочисленные туристы. А мне было очень плохо. Я приложила пальцы ко рту. Встала. Пошла в ванную. Уставилась в зеркало. Лиловая и помятая.

Губы обветрены.

Лишь через час я собралась с силами, чтобы спуститься. Большую часть этого времени я записывала ночные события, остававшиеся кристально ясными в моей памяти. Нужно было побывать в той комнате. Нужно было выяснить правду.

Я вымылась под душем, переоделась, намазала губы вазелином и вышла в вестибюль. Там оказались несколько человек из нашей компании, с лыжами.

– Эй, что с тобой случилось? Ты вдруг пропала! Мы слали тебе эсэмэски. С кем-то познакомилась? (дружный смех).

Здесь же был и Майк.

– Может быть, ты встретила привидение?

И опять все рассмеялись.

– Я провела вечер с мужчиной.

– О, мы так и предполагали! Он богат? Хорош собой?

– Майк, пошли, пожалуйста, со мной. Я выходила через вон ту дверь. Из библиотеки.

Мы вместе подошли к двери в обшитой панелями стене. Я опять попыталась открыть ее. Ручка поворачивалась, но дверь не открывалась. Наверное, она была заперта.

Майк взял меня за локоть.

– Успокойся! Это же не дверь, а имитация. Чтобы придать библиотеке старинный вид.

Я понимала, что он прав, и вышла вместе с ним на улицу. Мы прошли за дом, туда, где должно было находиться окно той комнаты – если, конечно, комната была.

Но окна там не оказалось. А значит, и комнаты. Только стена.

– А как же поцелуй, веревка, Эверест? – бессвязно, как умственно отсталая, бормотала я. Тут Майк переменился в лице.

– Пойдем-ка поговорим с Фабрисом, – предложил он.

Фабрис сидел в своем кабинете среди деловых бумаг и чашек из-под кофе. Закончив телефонный разговор, он внимательно выслушал мой рассказ. И ничуть не удивился. Когда я, закончив, прикоснулась пальцем к потрескавшимся губам, он кивнул, глянул на Майка, а потом опять перевел взгляд на меня.

– Этого молодого человека не раз видели в горах, а вот здесь, в гостинице – впервые. Что касается комнаты, которую вы описали… такая существовала здесь, но сто с лишним лет назад. Полагаю, что вы не могли знать о ней. Впрочем, я покажу вам фотографии. – Фабрис извлек с книжного стеллажа, стоявшего за его спиной, толстый том в кожаном переплете. На каждой картонной странице было аккуратно закреплено уголками в специальных вырезах по фотографии.

– Как вы, конечно, видите, это отель «Палас» в те времена, когда лыжный туризм в Альпах только зарождался. – В верхнем углу виднелся заснеженный свес крыши, а ниже стояла группа мужчин с деревянными лыжами в руках. Фабрис тыкал в них тупым концом авторучки. – Сэр Генри Ланн. Его сын, Арнольд Ланн…

Я перебила его:

– Это он. Сэнди.

– Voila! – воскликнул Фабрис. – Это мистер Эндрю Ирвин. Может быть вам знакомо это имя?

– Эндрю Ирвин? – чуть слышно, дрожащим голосом повторил Майк. – Тот, который поднимался на Эверест с Джорджем Мэллори?

Фабрис кивнул.

– Тот самый. Он был очень молод. Совсем мальчишка. Ирвин и Мэллори предприняли последнюю попытку достичь вершины и не вернулись с восхождения. 8 июня 1924 года. Тело Мэллори нашли через несколько десятков лет, а Ирвин пропал бесследно.

– Ирвин остался здесь, – сказала я.

– Вы сами это видели. Обитает в третьеразрядном номере гостиницы. Это был просто замечательный молодой человек. Родился в 1902 году. Одаренный механик и инженер. Есть легенда, что будто бы Мэллори выбрал его в напарники на последнее восхождение, потому что только Ирвин мог управляться с кислородными баллонами.

– Как он погиб?

– Никто не знает. Тело Мэллори нашли только в 1999 году. У него вокруг запястья все еще была обмотана веревка.

Внезапно я увидела Сэнди посреди белой мути. И услышала свой собственный голос, восклицающий:

– Держись за веревку!

– Простите?! – вопросительно произнес Фабрис.

Мы, все трое, замолчали и разглядывали фотографию. В конце концов Фабрис снова заговорил:

– Ледоруб Ирвина нашли на горе еще в 1933 году. С тех пор – больше ничего. Но, если его тело когда-нибудь найдут – ведь вполне возможно, знаете ли, что снег отступит из-за глобального потепления, – тогда у него на шее будет висеть фотоаппарат. Ученые из «Кодака» считают, что пленку даже получится проявить. И может оказаться, что Мэллори и Ирвин достигли вершины Эвереста.

Как сказал мне Сэнди? «Когда приходит вызов, ни в коем случае нельзя отказываться принять его».

А принять вызов означает – жить в разреженном воздухе. Сойти с гребня горы, уйти и не возвращаться.

Я сунула руки в карманы и под руку мне попалось растрескавшееся стекло моих часов. Я вынула их и выложила на стол.

– Странно, – сказал Фабрис. – На трупе Мэллори, в кармане, нашли разбитые часы. Возможно, они разбились и остановились в тот самый момент, когда для него остановилось время.

– Вот что я нашел, – сказал Майк. – Прочти. – Он протянул мне свой айпад.

А ведь радость, в конце концов, и есть цель жизни. Мы живем не для того, чтобы есть или зарабатывать деньги. Мы едим и зарабатываем деньги, чтобы иметь возможность радоваться. Вот в чем смысл жизни, и вот для чего она дана.

Вокруг них падает снег. Небо – простыня, покрывающая их лица. В их глазах холодно и безрадостно горят на разных небесах старые звезды.