Выше я упомянула, что в детстве видела, как уходила душа моей бабушки.

Вскоре после того, как ее достойно похоронили, но еще до того, как ее достойно оплакали, дед поселил в доме свою любовницу.

Они намеревались пожениться. Естественно, это не могло понравиться моей матери, и, поскольку мы все жили под одной крышей, ситуация была напряженной. Теперь я понимаю, что душевная травма, которую я заработала, пока жила с четой Уинтерсон, стала следствием не внезапных потрясений, а повседневного безумия нашего бытия.

Любовница деда Элис по вечерам работала в пабе – она была типичной барменшей-блондинкой 1960-х годов с прической «Бабетта» и в высоких сапогах. Как ни странно, она еще носила очки в толстой оправе в стиле 1950-х, которые придавали ей несуразный вид – нечто среднее между Бриджит Бардо и Остином Пауэрсом в варианте дешевой распродажи.

Паб сам по себе весьма раздражал непьющую миссис Уинтерсон, но еще хуже была прочая деятельность Элис. Она рекламировала свои услуги в качестве медиума, заявляя, что через нее проходит канал связи с мертвыми.

Моя мать верила в существование духов, а вот в общение с мертвыми – нет. Допустим, духи могут являться, но мы-то здесь при чем? Вызывать духов запрещено, и если такое все же делали, все шло не по плану (взять, например, библейскую историю о волшебнице из Аэндора; Первая книга Царств, глава 28).

Элис не волновали чувства миссис Уинтерсон. В свободное время она устраивала нечто вроде викторин, собирая туда умерших родственников, готовых ответить на любой вопрос по любой теме, но главным образом они говорили о том, как здорово Элис подходит дедушке, и поголовно желали им всего наилучшего в их предстоящей совместной жизни.

Это было вполне предсказуемо, а вот другие вещи были странными.

Окна открывались и закрывались сами по себе. Всякие стуки и падения происходили в самые неожиданные моменты и без явного участия человека. Комнаты наполнялись ароматом цветов – не роз, а мимозы, самого ненавистного для миссис Уинтерсон растения.

Самым странным явлением были скребущие звуки, словно кто-то, стоя на четвереньках, мыл пол щеткой, время от времени двигая ведро. Раньше я слышала это, когда заходила по утрам в кухню. У меня была привычка вылезти из своей огороженной высокой кроватки и в одиночку осмотреть дом. Я до сих пор ранним утром предпочитаю одиночество.

Миссис Уинтерсон вскоре надоели ароматы, стуки, шорохи и призывы к счастью – особенно последнее. Она не считала счастье эмоцией, достойной доверия. Она решила, что Элис вполне сможет обслуживать дедушку – готовить ему, стирать, убирать и так далее, – и поэтому мы покинули отдельно стоящий дом с тремя садами, позади которого раскинулся овраг, и вернулись в наш собственный тесный террасный домишко на длинной извилистой улице, поднимавшейся из лежавшего внизу города на холм.

По-видимому, именно этого и добивалась Элис. И, конечно, она не первая прибегала к вмешательству привидений – реальному или вымышленному – для выгодных имущественных перемен.

В том доме у нас не было ванной. Уборная находилась во дворе рядом с угольным сараем. И там, и там кишели пауки, не обычного паучьего цвета, а черные. В 1960-х годах все окрашивалось в угольный цвет.

В кухне имелись каменная раковина с водонагревателем над ней, газовая духовка, в которой мясо либо оставалось сырым, либо подгорало до черноты, и вместительный ларь. Холодильника не было. Мы не могли позволить себе купить холодильник, но, по правде говоря, в кухне было так холодно, что он нам никогда не был нужен.

Помимо пауков, там водились мыши. Полно мышей. Миссис Уинтерсон считала, что мыши имеются только в домах низшего класса (вроде нашего), но она не принадлежала к низшему классу, поэтому отказывалась признать, что у нас водятся мыши. Всякий раз, когда я видела серую вспышку, исчезающую за ларем, миссис Уинтерсон говорила: «Эктоплазма».

В нашей семье очень следили за тем, чтобы не называть вещи своими именами. До тех пор, пока что-то не назовешь правильно, его вроде бы и нет. Все мы знаем волшебные сказки, где имя – это сила. Узнай имя маленького потустороннего человечка, и его сила в твоих руках. Румпельштильцхен. Вся солома. Все золото.

В жизни мы часто стараемся не знать, не называть, переименовывать, лишать имени. Это не мыши (холод, бедность, грязь). Это эктоплазма. Мы особые.

В клеточной биологии эктоплазма – это внешняя стенка цитоплазмы, но отнюдь не то, что носилось по нашей кухне. В конце девятнадцатого века это слово начали использовать медиумы для описания физического проявления призрачной энергии. Часто медиумы просто извергали эту штуку – что неприятно, – но она могла появиться практически где угодно.

Миссис Уинтерсон считала эктоплазму причиной всех бытовых неполадок, будь то засорение канализации или искажение изображения по телевизору.

При такой жизни, в унизительной бедности и непомерной гордости, погруженные в веру, которая полагалась на сверхъестественное как на краеугольный камень истины, что нам оставалось, кроме как ожидать встреч с потусторонним миром?

Мой отец рассказывал мне, как еще молодым солдатом во время Второй мировой войны он в 1941 году приехал в отпуск и направился к матери в Ливерпуль. На последний автобус он опоздал, сил, чтобы идти пешком, у него не осталось, и он стал искать укрытия в ряду домов, откуда жители эвакуировались. К нему подошел незнакомый солдат и показал пустой дом. Вместе они вошли внутрь. Папа сорвал пыльную штору, лег на продавленный диван, завернулся в нее и уснул. Он запомнил, как мужчина кивал ему, улыбаясь. Он представился Стивеном.

На следующее утро папу разбудил полисмен. Все дома по улице разбомбили, кроме этого. А отец был так измучен, что ничего не услышал. К тому времени он привык спать под бомбежками и обстрелами. Отец стал искать Стивена, но того не было. Не осталось даже признаков его присутствия.

Потом расспрашивал о нем местных жителей в пабе. Стивен? Да, был такой, и дом, где отец ночевал, как раз его, но Стивен погиб в сороковом.

Что со всем этим делать? Мое детство было прожито так ярко сразу в нескольких плоскостях, что я не могу отделить границы реальности от воображения. Я не уверена, что они разделены – по крайней мере, если реальность и сознание действительно принадлежат к одному и тому же целому. Наши предки воспринимали реальность многослойной: частично видимой, а частично невидимой. Те, кто верит в Бога, продолжают воспринимать реальность на разных уровнях – или верят, что это так.

Люди способны видеть менее одного процента электромагнитного спектра. Мы называем это видимым светом. Мы не видим радиоволны, гамма-лучи, рентгеновские лучи, ультрафиолетовый свет. Мы прекрасно обходимся тем, что есть; наша ошибка в том, что мы переименовали видимый свет – то, что мы можем видеть, – в реальность.

Бо`льшая часть всего сущего в этом мире остается для нас невидимой.