«В Атлантике к западу от Роколла ожидается область низкого давления – к полуночи оно составит 972 миллибара».

Мы с Саймоном слушали прогноз погоды для судоходства. Я не мог говорить, но я слышал слова.

«Грейт-Сол. Ланди. Фастнет. Ирландское море».

Ты держал меня за руку. Я чувствовал кожей твое тепло. Пока я слушал хорошо знакомую мне трансляцию, наш ежевечерний радиоритуал, слова стали сбиваться. Это были уже не слова – просто звуки. Ты еще крепче сжал мою руку, словно пытаясь вытащить меня из воды, и звуки исчезли, отхлынули как волна, остался только глубинный морской шум, как бывает, когда прижимаешь к уху ракушку. Я лежал на дне моря, глубоко под прогнозом погоды для судоходства.

– Уильям? Уильям?

Ни яркого света, ни ангелов, ни ангельских труб, ни туннелей, ни родственников и друзей, что встречали бы меня на той стороне. Мое имя. Последнее, что осталось во мне от того человека, которым я был.

Я чувствовал, как ты закрыл мне глаза.

Я – труп. Особая зона. Естественная среда обитания насекомых, питающихся мертвечиной. Как писал Карл Линней в 1776 году, «три мухи съедают труп лошади так же быстро, как лев».

Хорошо, что сейчас зима.

Мы договорились, что меня похоронят в земле. Если без гроба, то захоронения полезны для почвы. Каждый килограмм сухой массы моего тела вернет в землю 32 грамма азота, 10 граммов фосфора, 4 грамма калия и 1 грамм магния. Это самое малое, что я могу сделать. Мать-Земля была очень ко мне добра. Меня положат в плетеный гроб, который разложится быстрее, чем я сам.

Могильщики опустили гроб в землю. Саймон бросил на крышку последнюю розу зимы.

Ты видишь меня, видишь мою одежду, поросшую плесенью, мое тело, кишащее жизнью, но уже не моей?

Это неважно. Меня больше нет. Представление закончилось. Как актер я вполне понимаю такой расклад. Но скажу тебе так: к смерти надо привыкнуть – не только мертвым, но и живым.

И все же меня удивило, что Саймон пошел к медиуму. Нашел ее в интернете. Отличные отзывы. Только пять звезд. Мадам Шейла.

Она сказала ему, что я стал чистым светом.

Саймон – инженер-электромеханик. Его хобби – старинные дотранзисторные радиоприемники – ламповые аппараты, которые светятся и сияют. Он знает, что человеческий организм, по сути, электрическая цепь, и знает, что происходит, когда отключается электричество.

Мы все это знаем. В состоянии покоя среднестатистический человек потребляет 100 ватт электроэнергии. Теоретически каждый – сам себе лампа накаливания.

Я уже перегорел.

Саймон столько ночей просидел в темноте, глядя в окно на заходящее солнце. Зимой солнце садится рано, а он все равно сидит, держа на коленях тарелку с супом, который почти не ест. Мне хотелось бы ему сказать, что жизнь – это все, что у нас есть. Включи свет! Ешь суп!

Ладно, я сам никогда не любил консервированные супы. Но мадам Шейла?!

Она не то чтобы мошенница. Она сама верит, что принимает послания с того света и общается с духом-проводником по имени полковник Бут.

Но это неважно; она – хороший рассказчик, вот и все. И опять же, по сути, мы все занимаемся тем же самым, непрестанно рассказываем истории о своей жизни. Наши непритворные выдумки.

Проблема в обманщиках.

Мадам Шейла – не обманщица. Она не врет ради личной выгоды. Поэтому я не берусь осуждать мадам Шейлу за то, что она рассказывает историю об истории про историю, уходящую вглубь времен на любое угодное слушателю расстояние. Полковник Бут, очевидно, – участник Гражданской войны в США. На стороне северян. Она не говорит, почему он захотел поселиться в застеленной коврами квартире над железной дорогой вместе с мадам Шейлой.

Саймон, не надо грустить. Я вижу, как ты сидишь на каменных ступенях муниципального здания и вертишь в руках мой шарф. Шарф весь дырявый, поеденный молью. В дырках, пробелах и умолчаниях содержится правда. Таково свойство историй. Они оставляют возможность заглянуть сквозь себя.

Мне всегда нравились скульптуры Барбары Хепуорт. Камни с пробитыми в них отверстиями. По сути, это отверстия в обрамлении камня. Важны именно эти пустоты. Окруженное камнем отверстие становится зримым. Мы видим то, что, наверное, видит Бог. Удивительное ничто.

Ничто не появляется из ничего. Пустота это тоже наполненность.

Что со мной происходит сейчас?

Можно ли так говорить? Любые события происходят во времени, а я пребываю вне времени.

Как я понимаю, я распадаюсь на части. Я – хрупкий коллаж. Развалившийся пазл, кусочки которого разбросаны по полу. Я сейчас говорю не о теле – мы знаем, что происходит там, под землей. Нет, не о теле. И не о своем персонаже, не о сюжете. Я сжимаюсь до абзацев, предложений и слов. До одиночных букв.

Все современные алфавиты восходят к древнему финикийскому алфавиту. Особенность алфавитов состоит в том, что они хорошо адаптируются к любым новым условиям. Двадцать две буквы, как было в те давние времена, и посмотрите, что натворили с этими двадцатью двумя буквами.

Я возвращаюсь в состояние алфавита.

Значит ли это, что меня отправили в переработку? Это не реинкарнация, но, возможно, все хорошее, что во мне есть (или было), обретет новый дом. Не вся моя сущность окажется на мусорной свалке.

«Я родился в 1632 году в городе Йорке в почтенной семье, хотя и не коренного происхождения: мой отец приехал из Бремена и поначалу обосновался в Гулле».

Нет, это не я. Это Робинзон Крузо. Вымышленный персонаж. Я уж точно не персонаж, вымышленный или нет, потому что истории, которую можно было бы продолжить, у меня больше нет. Если сознание – эмерджентное свойство разума, значит сознание должно исчезнуть, когда исчезает разум. Я не помню, когда я родился, не помню имен своих родителей, которые, согласно мифу, должны радостно встретить меня за гробом, оба вновь молодые и полные сил.

Моя мать была алкоголичкой, отец – грубой скотиной. Это я помню. Маленький мальчик составляет простые слова из кубиков с буквами.

«Я» – простейшее слово, но для поиска слов, подходящих к нему, нужна целая жизнь. У меня была библиотечная версия меня самого – добротный экземпляр «Я» в твердом переплете, который читатели могли взять домой. Тогда они были уверены, что знают меня, и я чувствовал себя в безопасности.

В другом месте, в ящике стола, лежало «Я», которое я писал втайне и в одиночестве. Это была не особенно увлекательная история, уж точно не приключенческий роман, но в нем была некая загадка, ведь для каждого нет ничего интереснее и загадочнее, чем он сам.

Позже, к счастью, которого я не заслуживал, я встретил Саймона. Я рассказывал ему отличные истории, развлекал его, создавал персонажа, который, как мне казалось, должен был ему понравиться, но однажды он мне сказал:

– Ты мне нравишься, но я не смогу полюбить тебя по-настоящему, пока не узнаю, кто ты на самом деле.

– Считай меня неоткрытой землей, – смущенно пробормотал я, пытаясь выиграть время.

Я почувствовал себя самозванцем. Мошенником, выдающим себя за другого. Когда столько лет прячешься, трудно выбраться из укрытия.

– Я тебя напугал, – сказал он. – Давай с этого и начнем.

Он взял ручку и написал на бумажке: С ЧЕГО НАЧНЕМ. ТЫ ИСПУГАН. Потом он спросил у меня, что писать дальше.

Я отобрал у него ручку и написал: Я РОБЕЮ.

Потом я написал: МНЕ ТРЕВОЖНО. Следующие слова были не столь очевидны: ЗОЛОТАЯ РЫБКА.

Возможно, я слишком долго плавал по кругу в своем аквариуме. Или, может быть, чувствовал на себе пристальный взгляд. Или пробивался сквозь толщу воды к твоим рукам надо мной.

– Или, может быть, тебе хочется, чтобы я тебя покормил? – сказал Саймон.

Мы рассмеялись. И начали снова. ДОВЕРИЕ.

Отказ от привычного вымысла создавал дискомфорт. Любая история – лучше, чем вообще никакой. Какое-то время у меня не было истории. Та, которую я рассказывал Саймону, была яркой, театрализованной, но она никуда не годилась. Вместе мы начали что-то получше. Лучше в том смысле, что наша история была правдивой.

А теперь, кажется, я опять пребываю в растерянности. Забываю, теряю, распадаюсь на части. Человек без истории, которую можно рассказывать.

Или история без человека, который мог бы ее рассказать?

В «Эпосе о Гильгамеше» Гильгамеш отправляется на поиски своего любимого друга Энкиду после смерти последнего. Когда друзья были живы, они не расставались ни на мгновение. Каждую ночь в Кедровом лесу Энкиду строил для Гильгамеша маленький домик, а сам «ложился в дверном проеме, как сеть».

Сеть – это в основном дыры. Посмотри на состояние моего тела. Я уже стал похож на свой шарф.

Впрочем, и мое твердое тело было иллюзией. Саймон – убежденный сторонник науки, предпочитающий факты магическому мышлению, говорил мне, что среднестатистическое человеческое тело состоит из 6,5 октиллионов атомов. (Это число с двадцатью семью нулями – спасибо, Саймон).

Атомы – это по большей части пустое пространство. Энергетически пустое пространство, но оно все равно состоит больше из пустоты, чем из твердой материи. Я никогда не был плотным.

Но я был живым. У меня была биологическая определенность.

И сейчас, когда я распадаюсь на части, меньше помню, меньше знаю, практически не существую, жизнь не проносится у меня перед глазами, она просто блекнет. Я – свечение на поверхности моря. Я – звезда, исчезающая на рассвете. Я пытаюсь идти за собой и не могу. Ясно одно: чем бы смерть ни являлась на самом деле, она отрицает всякое продолжение себя – в данном случае, меня – в том виде, в каком я себя представлял всю прожитую жизнь.

Наше «я» – своего рода приличный костюм, который мы надеваем на выход. Мне он больше не нужен.

Возможно, сознание – все-таки не эмерджентное свойство разума/мозга.

Возможно, сознание существует примерно так же, как существует видимая область спектра. То есть сознание – просто часть спектра реальности, вовсе не уникальная и не отдельная. Кажется, я до сих пор обладаю сознанием, хотя то, что я осознаю, непрестанно меняется.

Неизменной величиной остается моя любовь к тебе, Саймон. Но какая тебе теперь от нее польза?

Саймон сидит в темноте, с тарелкой супа и разбитым сердцем, потому что я не являюсь постоянным объектом. Эта истина известна всем. Но никто не может ее принять.

Любви нужен объект приложения. Нам всем нужно кого-то любить. А потом, рано или поздно, приходит смерть.

Я – как стертый ярлык. Но меня нет в корзине.

Я тоже еще не ушел в бесконечность. Так где же я, черт возьми?

Никаких признаков ада пока что не видно. Давай скрестим пальцы, если они у меня еще есть.

Где бы я ни был, везде и нигде, я всегда рядом с Саймоном. Я сопровождал его по всему городу, не дал ему угодить под автобус, отвел его в магазин за продуктами. Женщина на кассе была к нему добра. Это приятно.

Сейчас мы в кухне, я пытаюсь как-то привлечь его внимание, но у меня ничего не выходит. Почему люди, пишущие в интернете, все как один видят призраков, однако Саймон не видит меня?

Он не верит в призраков – может, в этом все дело?

Я сижу с ним до полуночи – по его времени. Мы с ним теперь в разных часовых поясах, но я знаю, что полночь – вроде как «мое» время.

Духи мертвых являются в полночь.

Я стою у подножия лестницы. Он проходит прямо сквозь меня – и при этом проводит рукой по волосам, как будто что-то действительно чувствует. Я прикасаюсь к его лицу. Оно мокрое. Он плачет.

В спальне он раздевается точно так же. Сначала снимает брюки, потом, как маленький мальчик, стягивает через голову нерасстегнутую рубашку. Мне сразу понравилось его гладкое стройное тело, когда я увидел его в первый раз, и нравится до сих пор.

Саймон, ложись. Не бойся. Я здесь, с тобой.

Он не ложится. Ходит по комнате. Потом идет в гостевую спальню. Там я и умер. Мы решили, что будет слишком трагично, если я умру в той постели, которую мы делили так долго. Саймон заслуживает лучших воспоминаний. Помнишь, как я впервые пришел в этот дом? Помнишь, как я переехал к тебе? Помнишь, как ты поменялся со мной местами, потому что мне нужно спать на левом боку? Помнишь мою руку у тебя на плече?

Он открывает дверь в комнату смерти. Зовет меня по имени. Я ему отвечаю. Он меня не слышит.

На кровати нет постельного белья. Шторы задернуты. Прикроватное кресло придвинуто к стене. Книги, которые мы разбросали по комнате, читая их вместе, сложены в аккуратную стопку. Батарея выключена. Саймона бьет дрожь. Я мягко выталкиваю его из комнаты. Беру его за руку. Он поднимает глаза.

– Это ты, Уильям?

– Да.

Он меня не слышит. Он говорит:

– Каждую ночь я надеюсь и верю, что ты придешь.

– Я уже здесь.

– Я так хочу с тобой поговорить.

– Ты со мной говоришь.

– Я знаю, что мы добрались до последней страницы. Почему мне пришлось ее перевернуть?

Он ложится в постель, подтягивает колени к груди. Лежит, свернувшись калачиком. Глухо рыдает.

Я так близко. Я так далеко.

Ночные часы собираются, как дождь в садовом ведре. Время медленно истекает по капле. Он спит беспокойно и каждый раз, просыпаясь, глядит на часы. Иногда он поворачивается ко мне, и я думаю: неужели во сне я к нему ближе, чем наяву? Спящее тело имитирует смерть. Странная бессознательная тишина ночи. Я буду беречь твой сон. Я не сумею тебя защитить, но я здесь.

На следующий день он говорит в разговоре с подругой:

– Вчера мне приснился Уильям. Мне приснилось, что он был со мной.

Это хорошая, понимающая подруга. Но она смущена. Она говорит ему, что он горюет, и что ему надо меня отпустить. Это тоже часть горевания. Она права, но дело в том, что Саймон видел меня во сне, потому что я был рядом с ним.

Нисколько не убежденный, он записывает свои мысли. Он пишет: «Я спал бы целыми днями, если бы знал, что он будет мне сниться». Он пишет: «В этом сне ничего не происходило, просто мы были вместе».

Я пытаюсь с ним встретиться при свете дня, но силы жизни слишком крепки. День всегда ярок и деловит, всегда полон спешки и суеты. Я обнаружил, что лучше всего нам быть вместе, когда его сон неглубокий – ближе к утру, в фазе быстрого сна, когда снятся сны. Тогда я могу войти в него, словно в комнату с открытым окном – окном, распахнутым в ночь, где сообщение между живыми и мертвыми идет беспрепятственно. Призракам не нужна ночь, им нужна проницаемость барьеров сознания, достижимая в ночные часы. Разум, оставшийся без защиты.

Врач прописывает снотворное. По сути, анестезию в виде таблеток. Эмбиен вгоняет Саймона в забытье. Он не видит снов. Просыпается, расстроенный из-за отсутствия сновидений – из-за отсутствия снов обо мне.

Друзья беспокоятся. Не теряет ли он рассудок? Я мертвый – гниль сожрала мое тело. Тем временем Саймон почти ничего не ест.

Как-то раз на прогулке он видит какого-то парня с кошкой на плече. Ему впервые становится любопытно. На пару секунд он забывает обо мне. Они вместе садятся на скамейку, и Саймон гладит кошку. Кошка ластится к Саймону, трется мордочкой о его ладонь, и он удивленно глядит на свою руку, которая прикоснулась к чему-то, в чем нет печали.

Молодой человек объясняет, что кошка нужна для эмоциональной поддержки. До появления кошки он плотно сидел на антидепрессантах. Они уходят, а Саймон смотрит им вслед и бессознательно поглаживает свою руку. Я пытаюсь дотронуться до него, но он чувствует лишь дуновение ветерка на затылке. Может быть, призраки тоже нужны для эмоциональной поддержки?

В тот вечер он не принимает снотворное. Ему трудно заснуть, но в конце концов он засыпает, и позже, в ранние утренние часы, когда мир сворачивается в клубок, его сознание приоткрывается, и я проскальзываю в щелку.

Утром он вновь начинает есть, готовит себе завтрак.

Теперь это наш заведенный порядок. Сон всегда один и тот же. Я лежу с ним в обнимку. Я – то сильное тело, каким он меня помнит. Это странно, потому что я сам такого не помню. Но я помню, что Саймон помнит меня. Саймон – чистый канал передачи данных. Я помню о себе все меньше и меньше. У меня ощущение, что я исчезаю. Я еще здесь, потому что люблю его. Я остаюсь с ним, потому что он любит меня. Но так не может продолжаться вечно.

Что ты сказал, Саймон?

В этой пропитанной ночью постели с тобой я ищу мужество для того, чтобы прожить еще один день. Чтобы утром, когда будет свет, я сумел бы повернуться к нему. Нет ничего проще. Нет ничего труднее. Утром мы вместе оденемся и пойдем.

Это наша последняя ночь. Я слабею. Я – самый нижний, самый мелкий ряд букв в таблице проверки зрения. Я едва вижу себя.

Саймон в кухне, по крайней мере сегодня он ест с супом хлеб. Я – амальгама скачков тока в сети. Короткое замыкание. Понимание этого порождает идею – последнюю из всех моих идей – и последние слова, которые я скажу Саймону. Собранный им ламповый радиоприемник стоит на кухонном столе. Я заставлю его включиться. Я оберну его собственной сущностью – заведу, как заводят машины от внешнего аккумулятора.

Медленное свечение – и приемник оживает. Начинает гудеть. Если любви нужен объект приложения, то вот же он. Саймон! Оторвись от своего супа.

Приемник настроен на «Би-би-си радио-4». Сейчас 00:48.

«А теперь слушаем прогноз погоды для судоходства, подготовленный Главной метеослужбой по заказу британского Агентства мореходства и охраны побережья. Время 00:48».

Саймон завороженно смотрит на радиоприемник.

Перед сном мы всегда слушали прогноз погоды для судоходства. Колыбельную языка.

«Викинг. Северная Утсира. Южная Утсира. Фортис. Кромарти. Форт. Тайн. Доггер. Фишер. Германский залив…»

Тридцать одна морская зона. Строгое ограничение – 380 слов.

Саймон подходит к приемнику – протягивает руки к кнопкам. Они уже теплые, они светятся. Гудят, как струны виолончели.

«Роколл. Малин. Гебридские острова. Сильный юго-западный ветер до 8 баллов. Штормовое предупреждение до 10 баллов. Проливной дождь. Видимость слабая, местами средняя».

У диктора сильный, хорошо поставленный голос. Слова – как древние руны.

«В Атлантике у Фарерских островов ожидается область низкого давления, 988 миллибаров – сейчас и 975 миллибаров – к полуночи».

Как модернистское стихотворение для повседневного использования. Изменчивый напев. Когда лежишь ночью в постели, при слабом свете, мир кажется крепким и упорядоченным, а его постоянная изменчивость – частью его предсказуемости. Кажется, будто мир будет вечным. Мы будем здесь и сегодня, и завтра, и еще много-много ночей. Приглушив свет, мы станем слушать прогноз погоды для судоходства.

Саймон стоит в такой позе, как будто слышит издалека свое имя. Стоит, чуть склонив голову набок, как собака, уловившая звуки знакомого голоса.

Саймон стоит, протянув руки к приемнику, греет их от светящихся кнопок, словно звуки, свет и тепло вливаются в его тело. В темной кухне его руки сияют.

Я стою рядом с ним – пребывая в той форме, которую сам же не узнаю. Точно ли это форма? Форма предполагает некое место в пространстве, а у меня его нет. То, что ощущалось потерей памяти – своего рода астральной деменцией, – теперь прошло. Что-то грядет, но я не знаю, что это будет. Нет, вы только послушайте! Я до сих пор пользуюсь этой удобной грамматикой прошлого, настоящего и будущего, хотя это всего лишь привычный практический метод, согласно правилу большого пальца (у меня даже нет больших пальцев), всего лишь способ справляться с бессмыслицей времени.

Но для тебя, Саймон, время реально, и ты путешествуешь по нему уже без меня. Я не буду тебя дожидаться на той стороне, потому что я обнаружил, что нет никакой другой стороны, и нет никакого отдельного «я», и в этой пугающей неоткрытой стране, откуда ни один не возвращался[11], не существует никаких границ; это мир без конца – и, может быть, то, что было тобою и что было мной, снова случится когда-нибудь – это лучшее слово, которое приходит на ум – да, возможно, мы снова случимся, и опять будем вместе в этой странности… Странности чего именно? Я не знаю, как это назвать. Давай просто скажем, что в странности, и на том остановимся.

В этой Странности с большой буквы все не так, как мы ожидали – не так, как нам всегда говорили, – там нет ни забвения, ни вечной славы. Ни дома, ни ада. В Странности есть некая электромагнитная сила – она такая же неодолимая, какой прежде была сила тяжести, и она тянет меня к себе. К чему, я не знаю. Прочь от всего, что понятно.

Прочь от тебя.

Я здесь, потому что люблю тебя, и это не забывается не теряется не уменьшается не слабеет не угасает. Тут не нужны никакие знаки препинания. Не нужны объяснения.

Любовь меня не оставляет, но я сам оставляю себя. И тебя.

Прости.

В остаточном свечении выключенного приемника я стою так близко к Саймону, что проникаю в него, в его пульс, его сердцебиение, его кровь, его пот. Я могу пройти сквозь него, потому что он вовсе не твердое тело. В своих причудах и кварках он такой же, как вы; пустое пространство и точки света. Там, где я пребываю теперь, все почти так же. Мертвые не так уж и сильно отличаются от живых. Быть мертвым – значит осознать странность плотности, то есть ее обманчивость. История меняется, но не кончается.

У меня больше нет воспоминаний. Нет достижений. Моя история завершилась. Нет ни радости, ни боли потери. Последняя приземленная часть меня растворяется в хрустальном отражении. Из всех метафор и образов самым четким будет созвездие. Не единичная звезда. Подвижное скопление света.

Саймон разговаривает со мной. Я уже не понимаю, что он говорит, потому что утратил язык. Я вижу его жестикуляцию – он отвечает сам себе, он взволнован, он готовит еду. В кухне жарко от пара. Он собирается открыть вино. Я вижу, какой он худой и голодный. Он продолжает беседу с радиоприемником – с задней стенкой радиоприемника, – лампы светятся и гудят. Это первая ночь, когда он снова становится самим собой.

Позже, когда уже надо ложиться спать, Саймон идет наверх, завернувшись в меня, как в страховочную сетку. Я держу его крепко. Я не дам ему упасть. Он ложится, но не закрывает глаза, смотрит на свет фонаря за окном. Я закрываю ему глаза, так же нежно, как он когда-то закрыл глаза мне. Я укрываю его всем оставшимся собой, я его люблю, и он засыпает.