Что за история о привидении без привидения?

Под конец жизни ты пообещал, что, если будет возможность, ты пошлешь мне знак. Дашь мне знать, что где-то там, за последней чертой, есть человек, которого я люблю. Человек, в котором можно узнать тебя.

Я сижу у себя в саду, наблюдаю за ночью. Пишу эти слова и надеюсь, что клавиатура начнет печатать сама по себе – спиритическая доска с вайфаем.

Каждую ночь я хочу быть Хитклиффом, и чтобы Кэти стучала в окно. Я хочу быть Гамлетом на продуваемых всеми ветрами замковых бастионах. Я хочу, чтобы «Летучий Голландец» причалил в порту. Я хочу того же, чего хочет каждый, кто потерял близкого человека: весточки из загробного мира.

Каждую секунду кто-то из умирающих обещает вернуться. Каждый час кто-то из еще живых ждет обещанного и отмечает зарубкой еще один потерянный час.

Для мертвых время останавливается. Для живых – замедляется. Теперь я живу как бы в замедленной съемке. У меня уходит вдвое больше времени на чистку зубов. Сваришь кофе, помоешь чашку – и вот уже половины утра как не бывало. Я иду в магазин за продуктами и не помню, что мне нужно купить.

Потому что мне нужен ты. Я смотрю на пакет с картофелем, на упаковку бекона. Какой абсурд. Иду домой.

Я не могу прекратить разговаривать с тобой постоянно. Не могу перестать ждать, что увижу тебя под конец дня. Наша совместная жизнь состояла из множества мелочей, осязаемых и конкретных вещей, что включали в себя и бекон, и картофель, и утренний кофе, и зубную пасту, но в ней был свой ритм. У нас были поток, цвет, текстура. Мы были создателями и творцами совместной жизни, над которой работали ежедневно. Теперь мне приходится делать все в одиночку. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Ничего, кроме прошлого. Настоящее уже не работает.

Вскоре после твоей смерти я пошел к медиуму. К мадам Шейле. Она попросила меня принести что-нибудь из твоих личных вещей, и я взял твой любимый кашемировый шарф, весь поеденный молью.

– Да, – сказала мадам Шейла, взяв в руки шарф. – Я явственно вижу вашего партнера. (Она смотрела на нашу с тобой фотографию, где мы сняты вдвоем.) Он смеется.

Мы оба много смеялись, когда были вместе, не так ли?

В том же духе сеанс продолжался почти целый час. Банально и предсказуемо. Совершенно бессмысленно. Я не обрел утешения, я чувствовал только разочарование и досаду.

– Надеюсь, вам стало легче, – сказала мадам Шейла, убирая деньги в ящик стола.

Я сказал, что не верю в загробную жизнь.

– Тогда зачем вы пришли?

Я не ответил. Я развернулся, чтобы уйти. Прочь от этого ненавистного тусклого света, от блестящих сертификатов в рамочках на стене.

– Не забудьте свой шарф!

Она поднялась и протянула мне шарф. Она стиснула мою руку. Как я понимаю, она хотела утешить меня.

Я взял шарф и медленно спустился по лестнице. Следующий клиент сидел на единственном стуле в прихожей и разглядывал свои ботинки. Он поднял голову и спросил:

– Она вам помогла? Ее очень рекомендуют. Мне она не по карману, но ее очень рекомендуют.

Я улыбнулся ему:

– Да, она мне помогла.

Его лицо просияло.

– Я просто хочу еще разок поговорить с моей Энн, – сказал он.

Я прикоснулся к его руке и ушел.

На улице, в обычной сутолоке дня, в городе, равнодушном к микрожизням своих обитателей, я шагал, погруженный в себя, и ступил на проезжую часть, не заметив приближающийся автобус. Водитель автобуса стал кричать на меня, а я просто стоял и смотрел на него: открытый рот, близко посаженные глаза, красное от гнева лицо. Я молчал, потому что не мог сказать то единственное, что мне хотелось сказать: «Все неважно. Живой ты или мертвый – неважно».

Я присел на ступеньки какого-то муниципального здания и принялся вертеть в руках шарф. Мадам Шейла мне помогла – помогла осознать собственную глупость. Когда человек умирает, от него не остается вообще ничего. Во всяком случае, ничего, что имеет значение для тех, кто остался. Мертвые уходят совсем, навсегда. Но мы продолжаем надеяться.

Ко мне пришла пастор, проводившая поминальную службу на твоих похоронах. Мы с ней немного знакомы, и я не сомневаюсь в ее искренности. Она вполне современная, даже передовая. Не из тех представителей духовенства, что заходят к своим прихожанам выпить чаю с печеньем.

Тем не менее она пытается меня убедить, что Бог позаботится о нас обоих – о тебе там, наверху, и обо мне здесь, внизу, – так я понял; но если Бог не заботился о нас до сих пор, то с чего бы его вдруг потянуло на нежную заботу теперь? Она проявляет терпение. Нарочитое терпение нетерпеливого человека. Она говорит, что люди даже не подозревают, сколько раз их направляла и защищала невидимая Божья длань. Она рассуждает, что, может быть, я слишком грубо требую чуда.

Меня обижают ее слова, но возражать просто нет сил.

– Жизнь – не кино, – говорит она. – А Бог – не мастер по спецэффектам.

У меня все же хватает запала, чтобы напомнить ей, что в Ветхом завете Бог только и делает, что выступает мастером по спецэффектам. Это в некотором роде его фишка. Неопалимая Купина. Разделение вод Красного моря. Всемирный потоп. Бог, о котором я читал, экстравагантен, любит пустить пыль в глаза и не экономит бюджет. Новый завет ненамного скромнее. Что такое чудеса, если не спецэффекты?

Она говорит не о том. Она явно огорчена, ее взгляд полон боли. Страдальческий взгляд у священнослужителей почему-то всегда кажется особенно страдальческим. Так о чем же она говорит?

– Мы доверяем своим ощущениям и доверяем своему интеллекту. Если религия и имеет какую-то ценность, то она заключается в интуитивной уверенности, что существует некий сверхчувственный, метаинтеллектуальный способ познания – и то, что мы познаем таким способом, невозможно познать никак иначе.

– Вы верите в привидений?

– Я ни разу не видела их.

– Что, должно быть, досадно при вашей профессии.

– Но я много раз ощущала присутствие чего-то потустороннего.

– Или выдавали желаемое за действительное.

– Я уже говорила вам: постарайтесь выйти за пределы чувственного восприятия, за пределы разума.

– Для меня это слишком мистический подход.

– Мертвые не обязаны быть рядом с нами.

– Вы правы. Их больше нет.

– Я сейчас говорю о другом.

Она ушла, и вскоре звук мотора ее машины затих вдали. Может, я и впрямь слишком грубый? Ты не обязан стучать в мои окна или расхаживать по замковым бастионам, чтобы я поверил, что ты здесь, со мной. Я пребываю в трехмерном пространстве. Ты – нет. Не в этом ли корень проблемы? И пока я сидел, охваченный сомнениями и чувством вины, мне подумалось о воскрешении. О краеугольном камне христианской церкви. Возможно, в тех словах пастора был свой резон.

Зачем прилагать столько усилий для физического воскрешения из мертвых, если обычные, несовершенные и равнодушные человеческие существа не нуждаются в подтверждени, что смерть – это еще не конец?

Тогда как смерть – это все же конец. Ты уже мертвый, а я еще нет. Мысли крутятся в голове, словно загнанный в угол пес. Выхода нет.

Наша постель. Друзья говорят, что мне надо купить новый матрас.

Я знаю, что Вселенная – замкнутая система, и что энергию нельзя ни создать, ни уничтожить. Ее можно лишь переводить из одной формы в другую. Это первый закон термодинамики, и люди злоупотребляют им, убеждая себя, что мертвые просто изменили форму бытия. Быть живым – значит существовать в состоянии низкого уровня энтропии – противостоять предельному хаосу смерти. Смерть беспорядочна и хаотична, и твоя энергия, даже если бы я смог до нее дотянуться, будет похожа на передачу плохо настроенного радиоприемника, который ловит лишь помехи.

(Суп из банки на ужин. Томатный или грибной?)

Я уже никогда не услышу твой голос. Не увижу твое лицо. И все-таки, когда я просыпаюсь и открываю глаза, я вижу именно твое лицо, и именно ты, кажется, говоришь мне: «Вставай, хватит спать!» И я встаю, нежась в лучах мягкого солнца, которое поначалу воспринимается как надежда, пока боль от потери не сгущается комом в горле. Я сажусь на краешек кровати. Дышу. Еще один день. Солнце уже ушло. Утро затвердевает на стене.

Грибной суп. Тарелка. Ложка. Глоток. Суп холодный. Эх!

Второй закон термодинамики вводит понятие теплоотдачи. Грубо говоря, нельзя передать тепло от более холодного тела более горячему. Тепло есть всегда – даже айсберг выделяет некоторое количество тепловой энергии, но он не согреет озябшие руки.

Теперь твое тело холодное, и оно меня не согреет.

Надо разогреть суп.

Помнишь, как мы познакомились? Нас познакомил общий приятель, который решил, что мы непременно друг другу понравимся. Помнишь, как спустя несколько дней мы с тобой договорились сходить на прогулку, потому что оба стеснялись заговорить друг с другом во время обеда с тем самым приятелем? Я то и дело поглядывал на тебя: брови, ресницы, высокие скулы, полные губы, чувственный застенчивый рот. Застенчивый потому, что в компании ты заметно нервничаешь и мало говоришь. Сильные руки лежат на столе. Руки с длинными пальцами пианиста. По тому, как ты ломал хлеб, уже было понятно, на что еще способны твои пальцы.

Я не знаю, смотрел ли ты на меня.

На той первой прогулке мы столкнулись с явлением, свойственным всем влюбленным, которые еще не осознали, что влюблены: мы не прикасались друг к другу, но между нами копился заряд. Все разделявшее нас пространство наполнялось энергией. Искра. Танец. Движение. Волна и частица, которая пребывает везде и нигде, потому что ничего другого не существует. Квантовая странность первых дней вместе – распространенное и редкое явление. Нет смысла искать ее снова и снова. Может быть, все дело в том, что мы – не твердые сущности. Тело освобождает человека от тела.

Я подношу руку к твоему лицу и чувствую твое излучение. Я чувствую твое поле. Ты – нечто большее, чем просто тело в трехмерном пространстве. Я размышляю об этом сейчас, потому что мне хочется испытать ощущение, пусть даже иллюзорное – ощущение прикосновения к твоей коже.

Хочется прикоснуться к тебе. Разреши мне к тебе прикоснуться. Странно, но я никогда к тебе не прикасался. Не потому, что мы были сторонниками целибата или боялись микробов, а потому, что плотность – это иллюзия. Наши тела состоят из атомов, а атомы – вовсе не мелкие веселые шарики, бьющиеся друг о друга, как шары на колченогом бильярдном столе; это вообще не «единичные элементы». Правильнее назвать их сферами вероятности – шумной компанией электронов, нейтронов и протонов. Электроны – это одновременно и частицы (вот он я!), и волны (попробуй меня поймать). Мое электронное облако не может коснуться твоего электронного облака, потому что не существует четких границ.

Атомы, не имеющие ярко выраженного пространства между своими облачными краями, которые на самом деле нельзя считать настоящими краями, становятся частью одной молекулы. Они по-прежнему не прикасаются друг к другу, потому что теперь составляют единое целое. Может быть, что-то подобное происходит, когда двое людей образуют пару? Может быть, так было с нами?

Позже, гораздо позже, когда повседневность и домашний уют стали частью нашей совместной жизни, мы ничего не утратили, а лишь перешли к новой форме бытия. Ритм изменился, потому что мы сами его изменили. Полезная энергия оставалась неизменной.

Но на этот раз ритм изменился, потому что его изменил только ты, ты один. У тебя не было выбора. Смерть отменяет какой бы то ни было выбор. И все же ты был готов к ней (такой уставший и исхудавший), а я не был готов к твоей смерти. Впервые за долгое время мы шли не в ногу. Один из нас сбился с ритма. У меня заболела спина.

Мне не то чтобы не нравится быть одному. Я люблю одиночество. Мне не нравится быть без тебя. Даже не знаю, как я выдержу столько дней, пока мы не дотянем – пока не дотяну я один – до первой годовщины твоей смерти.

Я пытаюсь понять, почему так легко попрощался с тобой на два года, когда тебе предложили работу за границей. Тогда разлука казалась вполне сносной, мы знали, что, хотя еще нескоро сможем увидеться, мы будем писать друг другу и общаться по телефону – это было задолго до появления Зумма, тогда электронная почта еще называлась веб-почтой, а письма выглядели как текст, вырезанный из газеты каким-нибудь маньяком, который ненавидит знаки препинания. Но вскоре мы обнаружили, что телефонные разговоры ввергают нас обоих в тоску и грусть – мы не знали, о чем говорить, каждый жил своей жизнью, которую не мог разделить с другим, поэтому мы прекратили друг другу звонить и договорились, что будем писать только письма.

До появления авиаперевозок разлука близких людей на долгие месяцы и даже годы была обычным делом. Заграничные командировки, военная служба, миссионерское служение, страсть к приключениям, торговый флот, эмиграция. Бегство от кредиторов на другой конец света. Разбитое сердце: простейший способ излечиться – это переехать в другую страну. Люди прощались с любимыми, даже не зная, когда им еще доведется увидеться. И доведется ли вообще.

Я сейчас говорю не о войне, не о страхе, связанном с войнами, я говорю о самой обычной жизни. Чем дальше мы углубляемся в прошлое, тем длиннее становятся расстояния. В XVIII веке самый быстрый маршрут от английского Плимута до австралийского Сиднея составлял ровно сто дней. При неблагоприятной погоде путешествие могло растянуться месяца на четыре. Ты прибываешь на место. Пишешь письмо. Спустя несколько месяцев оно доберется до дома. И сколько времени ждать ответа? Хорошо если не год.

В 1620 году пассажирам «Мэйфлауэра», что отправились в Новый Свет к новой жизни, пришлось выдержать десять недель ежедневных проповедей, непрестанной морской болезни и соленых галет, прежде чем на горизонте возник Кейп-Код.

Люди, жившие не так долго, как мы, люди, которые чаще всего умирали, не дожив до шестидесяти лет, понимали и расстояние, и разлуку так, как нам никогда не понять. Всякое путешествие есть путешествие во времени.

Вот почему я стараюсь воспринимать твое окончательное отсутствие как обычную долгую разлуку. Мне надо заботиться о доме и саде, и я делаю все, что могу. Тебе нравилось, чтобы все было чисто, опрятно и элегантно. Заботиться о себе уже сложнее. Стирка, душ, готовка. К чему напрягаться? Я почти исчерпал свой запас чистой одежды.

Разлука. Но мы вряд ли встретимся снова, вряд ли воссоединимся. Это было бы очень неловко, тебе не кажется? Я – не единственный, кого ты любил. Не смейся над моей ревностью. Все хорошо, я вовсе не против твоего бурного прошлого. Наверное, так и должно быть. Жизнь нужна для того, чтобы жить, как ты всегда говорил, когда я хандрил. Но скажи мне вот что: с кем конкретно мы воссоединимся? Или загробная жизнь полиаморна?

И если загробная жизнь существует, если есть некое продолжение или даже новое начало, разве мертвые не создают никаких новых связей? Если нет, то почему? Неужели любовь и привязанность связана исключительно с биологией? Не может быть. Не может быть потому, что разумные машины уже скоро появятся повсеместно, и они будут вовсе не биологическими существами. Однако мы будем строить какие-то отношения. Установятся связи между схемами тока – моей собственной схемой, потому что я сам проводник электричества, и схемой машины. Пресловутая «искра» обретет новое, специфическое значение.

И послушай. Почему бы и нет? Если жизнь после смерти действительно существует, то, возможно, ты встретишь там кого-то еще?

Поначалу эта мысль мне неприятна. Но я хочу, чтобы ты был счастлив.

Мы не расстались. Ты ушел, потому что тебя забрал тот единственный, кто, возможно, сильнее любви: ангел Смерти. Смерть – это конец.

Нет. Не конец. Я люблю тебя и после смерти.

Я бы сейчас выпил чаю. Без молока. Иду в магазин. Брожу, как потерянный, по проходам – почему они вечно переставляют товары? Жизнь – тяжелая штука и без дополнительных поисков молока. Какой абсурд: магазинные полки пополняются ежедневно, а ты уже никогда не вернешься.

– Не уходи!

– Что вы сказали?

– Прошу прощения. Я говорил сам с собой.

– У вас все в порядке?

– Да. Я горюю о смерти друга.

– Примите мои соболезнования.

Карибскую женщину на кассе не смущает мое поведение. Она очень добрая, и это приятно. Мужчина в деловом костюме, стоящий в очереди за мной, с беспокойством глядит на товары в своей корзине, как будто чипсы, кукурузные хлопья, замороженный карри и пиво спасут его от непростого человеческого взаимодействия.

Ему не о чем беспокоиться. Я не стремлюсь ни к какому общению. Мой разум соскользнул в прошлое, вот и все, потому что разум не так уж и крепко держится за настоящее, или, возможно, я имею в виду, что настоящее его мало интересует. Мы всегда бродим то в прошлом, то в будущем. Настоящее – трудное место для жизни.

Я выхожу из магазина. У меня достаточно еды для одного. Твой паспорт аннулирован. Твои банковские счета закрыты. Другие люди носят (большую часть) твоей одежды. Я продал твою машину – ненавижу автоматическую коробку передач. На днях тебе пришло письмо. Я написал на конверте «АДРЕСАТ УМЕР» и отправил его обратно. В чем смысл? Тебе больше не нужно заполнять заявку на новую кредитную карту.

И все-таки мои мысли полны тобой. Если бы тебя не было вовсе, а я постоянно думал бы о тебе – вымышленном персонаже, с которым я состою в интенсивных личных отношениях, – меня бы лечили. Определили бы в дурку за навязчивый бред. А так – я просто скорблю и смущаю людей.

В дни траура с черной повязкой на рукаве было проще. Это был знак окружающим: да, я сейчас слегка странный. Просто оставьте меня в покое. Дайте мне время. Горе требует времени.

Я горюю о смерти друга. Я понял, что горевать – значит жить с кем-то, кого больше нет.

Рев двигателя мотоцикла. Машины с опущенными стеклами, грохот музыки из магнитол. Дети на велосипедах кричат. Собака лает на белку. Гудит грузовик, сдавая назад. Уставшая женщина слишком громко разговаривает с ребенком. Детский плач. Все уткнулись в смартфоны, отгородились наушниками. Живут в своих альтернативных мирах. По дороге домой обращаю внимание, что на нашей улице закрывается еще один магазин. ПОЛНАЯ ЛИКВИДАЦИЯ. НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ.

Ну и пусть не останется, я не против. Забирайте все подчистую. Машины, людей, товары на распродаже. Оставьте мне только грязь под ногами и небо над головой. Выключите саундтрек. Отключите все изображения. Теперь между нами нет ничего. Мы увидимся вечером, как было раньше, когда мы оба возвращались с работы домой? Эй, привет! Я ходил за молоком! Я подниму взгляд и увижу, как ты идешь мне навстречу, сначала – издалека, а потом совсем близко. Твоя походка. Наклон твоих плеч. Как бережно ты несешь свою сумку, словно она переполнена водой. Твоя энергия в человеческом облике. Атомарная форма твоей любви.

РАСПРОДАЖА В СВЯЗИ С ЗАКРЫТИЕМ МАГАЗИНА. ПОЛНАЯ ЛИКВИДАЦИЯ. НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ.

Так уже ничего не осталось.

Вечером дома. Луна – полная, сильная. Я иду сквозь ртуть, по серебристой дорожке, что движется вместе со мной. Жидкость со свойствами твердого тела. Мягкий металл.

Мы вместе купили этот старый дом. Ты копал яму в саду и нашел огромный промышленный чугунный насос, в котором был клапан, плавающий на ртути. Мы слили ртуть и хранили ее в стеклянной банке. Иногда мы с ней играли, что, конечно же, не соответствует требованиям техники безопасности, но это было красиво и увлекательно, и мы тщательно следили за тем, чтобы не вдыхать пары.

Ртуть амальгамирует с другими металлами – с золотом и серебром, медью и оловом. Весьма сомнительное вещество. Ее еще называют жидким серебром. Ее высоко ценят алхимики и стоматологи. Ртуть можно использовать для извлечения золота из железной руды и для соединения с серебром при пломбировании зубов. Она ядовитая и соблазнительная.

Также ртуть связана с богом Меркурием, быстроногим посланцем богов. В честь которого назвали планету Меркурий, самую быструю планету Солнечной системы, что вращается вокруг Солнца со скоростью 47 километров в секунду.

Для тех, чья совместная жизнь не является сплошным солнечным блеском и зачастую представляет собой весьма сомнительное удовольствие, Меркурий – вполне естественный покровитель. Нам с тобой было подчас нелегко. У нас у обоих трудный характер. Ты был легкомысленным и ненадежным, я – слишком упрямым. Ты говорил, что нашел золотую жилу, когда встретил меня, но ты любил связи, которые можно легко разорвать, – золото растворяется в ртути так же, как соль растворяется в воде, но ничто не исчезает совсем.

Однако смерть – это другая реальность. Ты растворяешься. В чем? Во времени и пространстве, в протекающем негерметичном контейнере, который есть я, кому тоже еще предстоит раствориться во времени и пространстве. Элемент с атомным номером 80 в периодической системе химических элементов, тебя больше нет. Но прежде чем я возьму на себя роль безутешного страдальца, одинокого вдовца с золотым обручальным кольцом на пальце, человека, оставшегося в живых, я скажу так: ртуть позволяет извлекать золото из руды низкого качества. Ты пробудил во мне все самое лучшее.

Сегодня вечером я вошел в кухню и очень явственно себе представил, как ты стоишь у плиты, жаришь тосты. Ты любил тосты. Ты обернулся и предложил мне горячий тост, уже намазанный маслом и козьим сыром.

– Да, Уильям. Спасибо. Я жутко проголодался.

– Ты мало ешь. Свари себе макароны.

Я наполнил большую кастрюлю водой. На прошлой неделе я приготовил песто, потому что мы всегда готовили этот соус под конец лета, когда распушившийся базилик гнется под собственной тяжестью и пытается пустить крошечные цветочные шипы. Ты обрывал их своими длинными тонкими пальцами, разделял листья на аккуратные кучки, а я измельчал в ступке кедровые орешки. Я тебе улыбнулся. Ты был в плотной льняной рубашке без воротника, которую я до сих пор храню в шкафу. Ты хорошо выглядишь, не худой и не уставший, не такой, как в конце. Да, я бы выпил бокал вина. С тех пор, как ты умер, я старался вообще не пить. Не хочу превращаться в алкоголика.

– Да ладно, Саймон!

– Ты сейчас на небесах?

– Просто открой бутылку красного вина и натри пармезан.

Я знаю, что тебя нет в кухне. Я знаю, что мы не ведем эту беседу, но что-то все-таки происходит. Луна светит в окно, как будто наблюдает за происходящим, и я собираюсь включить музыку. В эти тихие дни я слышу лишь тиканье часов.

Мне надо поддерживать в порядке дом и сад. Но я не могу жить за двоих. Мне необходимо тебя отпустить. Я умоляю тебя быть со мной, быть настоящим, присутствовать рядом – умоляю, как никогда бы не стал умолять, если бы ты меня бросил ради кого-то другого. Это я живу так, будто умер: не ем, не пью, не сплю, не работаю. Когда твое тело опускали в могилу, я лег рядом с тобой – похоронил свое сердце вместе с твоим.

Я кладу руку на сердце. Оно все еще бьется.

– Знаешь, – сказал я тебе, – я даже думал покончить с собой. У меня осталось достаточно морфия. Я сказал в больнице, что все закончилось. Умереть – это чище, добрее. Лучший способ спастись из этого дома с привидениями.

– Нет никаких привидений, – ответил ты. – Меня здесь нет. Не торопись навстречу смерти. Не бросайся ей навстречу, как под автомобиль.

Ты такой аккуратный. Такой идеальный. Энтропия есть мера хаоса, но из нас двоих именно я пребываю в раздрае. Моя рубашка заляпана супом.

Любимый, тебе было бы неприятно смотреть на меня в таком виде.

Я кладу спагетти в кастрюлю – это навороченная кастрюля с перфорированной внутренней вставкой, которая поднимается, чтобы слить воду. Ты подходил к готовке серьезно. Ты говорил, что при серьезном подходе к любому делу надо приобретать лучшие инструменты, которые можешь себе позволить. В юности ты копил на хороший нож. Он до сих пор острый, как бритва.

Пока варятся макароны, можно сходить в душ. Горячая вода. Чистая рубашка. Рубашка осталась одна. Твоя льняная. Та самая, которую ты надел прямо сейчас – или надел бы, если бы был привидением. Хотя непонятно, зачем привидениям носить одежду, если у них нет тела. Чтобы их видели живые?

– Саймон! Нет никаких привидений. Меня здесь нет!

– Я знаю, Уильям. Не беспокойся. Я не стану накрывать стол для двоих – но накрою для одного. Видишь? Я не держу на коленке тарелку с супом.

Я тебя не забуду. Не хочу забывать. Мне не нужно преодолевать тебя, как высокий забор, преграждающий путь к тому, чтобы жить дальше. Но в том-то и дело, что мне надо жить дальше, и воспоминания о тебе – это самое ценное, что у меня есть. Я бы с радостью поменялся с тобой, отдал бы свою жизнь за твою, но мне никто этого не предлагал. Чтить твою память и значит жить. Любить тебя – значит жить.

Макароны кипят в кастрюле. Моя первая нормальная горячая еда за столько недель, которые я не хочу даже считать.

Ты обещал дать мне знак, если будет возможность, и я каждый день думал о твоем обещании, я высматривал знаки и забывал о своем обещании тебе – забывал, как смотрел тебе прямо в глаза, которые меркли, как звезды на рассветном небе.

Я обещал тебе, что буду жить. Не половинчатой жизнью, не призрачной, не теневой.

Я говорю это вслух – как будто ты здесь, в кухне, вместе со мной. Как было раньше. Музыка… Я включу музыку. Что ты хочешь послушать?

Я собираюсь найти что-нибудь вроде Рики Ли Джонс, и тут мой радиоприемник начинает светиться. Это старинный ламповый приемник, который я отремонтировал сам. Я знаю, что электрические приборы бывают строптивыми, но сейчас я его не включал. Он нагревается. И гудит. Который час? Уже за полночь. Неужели я столько времени разговариваю с тобой?

У меня ощущение, что мы вдвоем в одном теле.

В приложении к полезным законам термодинамики любовь всегда исключается из расчетов. Ты не можешь передать мне энергию – потому что я теплый, а ты холодный, – но подсветка горит, и мои руки, протянутые к приемнику, обжигает теплом.

Это необъяснимо. Я произношу вслух твое имя, снова и снова, и оно выливается из динамика вместе с прогнозом погоды для судоходства, как будто ты – какое-то далекое место со своими погодными условиями. Воображаемый остров. Координаты только для меня.

Позже, лежа в постели, глядя на свет уличного фонаря за окном, как на свет маяка, я прямо чувствую, как глаза наливаются сном. Это твоя ладонь легла мне на лоб? Так не бывает, но так и есть.