Минимум. Вот что мы предлагаем. Работаем с тем, что есть у клиента. Никаких рисунков, никакого дизайна, никаких наворотов. Все это раздувает расходы и жрет время. Нам не нужно, чтобы они торчали тут целый день. Как я уже говорила: зашел – вышел.

Начинала я с парой девчонок в зале. Кто-то должен отвечать на звонки, когда я не могу. Кто-то – принять клиента без записи. Цены держим низкие, так что нам чаще платят наличкой. Девчонки оставляют себе почасовую ставку и чаевые. Я не забираю ничего. И не сдаю им кресла в аренду, чтобы потом приходить за деньгами, как в других местах. Я о них забочусь. Я не какая-нибудь мошенница.

В такую рань тротуары забиты детьми – они спешат в школу. У всех огромные рюкзаки. Все выглядят так, будто переезжают и тащат на себе всё свое добро.

Один ребенок останавливается прямо у нашей витрины и машет мне. Я машу в ответ. Тогда он подскакивает к стеклу, шлепает по нему двумя потными ладонями и убегает со смехом.

В стекло впечатываются бороздки и линии, и оно больше не блестит, хотя должно. Я кошусь на новенькую – та тычет пальцем в телефон. Не замечает, что я на нее смотрю. Не чувствует. Не то что Май – та мой взгляд спиной ловит. Я хватаю пульверизатор и выхожу оттереть пятна. Не ототру – так и буду пялиться на них весь день.

Иду обратно – и вижу ее. Май. Имя короткое и вроде бы простое, но в нашем языке собьешь тон – получится «сожженная», или «новая», или «наказание». А так ее имя означает «дерево». «Потому что они повсюду. Вот почему», – говорит она с торжеством, когда ее спрашивают, почему ее так назвали.

Я разглядываю Май. Мне нравится, как она держится. Уверенно, спокойно. Никого не боится. Бывает, мы сцепимся на рабочем месте – так она через пять минут уже забывает. Не держит в себе обиду. Понимает: это работа, не я.

Живет на другом конце города. Сорок минут на автобусе. Но не жалуется и никогда не опаздывает. Надежная. Мать живет с ней, и они ладят. Как это у них получается – не представляю. Я бы со своей матерью жить не смогла, если честно. Мне и пары часов с ней не выдержать. Слишком громко дышит. Только ее дыхание и слышу. И чавкает еще. Она либо говорит, либо ест.

Май подходит ближе.

– Привет, – говорит она. Заглядывает через стекло, видит новенькую.

– Новая, – говорит.

– У нее первая смена. Ее зовут Ной.

– Ной. Бедняжка. По ней и видно, – говорит она, окидывая девочку взглядом.

Ной на нашем языке значит «малышка».

– Ты с ней поласковей, – предупреждает, глядя в никуда. Будто саму себя. Потом поворачивается ко мне и добавляет: – От Нок ничего не слышно? Звонила?

Ага, Май тоже о ней думала. Нам всем пришлось перекраивать графики, чтобы захватить смены Нок.

Качаю головой.

Она обдумывает новость и внимательно смотрит на меня. Ищет что-то на моем лице, но я молчу, и она уходит внутрь. Кивает новенькой, проходит в подсобку. Я иду за Май. Хочется потрогать ее волосы. Ей пора стричься. У остальных девчонок в салоне волосы короче, а у нее сильно отросли. И мне это не нравится.

– Подстригись, – говорю. – У тебя грива сантиметров на пять длиннее, чем у других.

Она оборачивается. Сверлит меня взглядом. Цокает языком.

– Ну и что? Я-то тут при чем? Пусть догоняют.

– Надо обрезать, – настаиваю я, и Май закатывает глаза. Глаза у нее темно-карие, почти черные – как у меня. Выразительные. Они за нее и говорят. Заглянешь в них – и как будто видишь ее голос, даже если она пока молчит. Я понимаю, что́ она думает, еще до того, как она откроет рот, – все читается по движениям глаз.

Я все эти движения знаю.

Она пытается казаться красивой, но это не совсем так. Когда она с кем-то разговаривает, то подается вперед и выставляет подбородок.

Так лицо не открывают – разве что перед поцелуем. Когда Май вот так придвигается, ты – если ты одинок – невольно осознаёшь, что уже давно никто не был с тобой рядом. Даже если тебе не нужна близость, Май ее навязывает. Заставляет о ней задуматься.

Хватаю ножницы, иду к ней.

Май разворачивается ко мне спиной. Я осторожно беру ее волосы и отрезаю сантиметров пять. Ножницы острые, так что много времени это не занимает.

Когда я заканчиваю, она разворачивается ко мне лицом. Смотрит на меня – и устремляется к зеркалу в туалете. Я иду следом – хочу знать, что она думает о моих действиях. Наблюдаю, как она медленно поворачивает голову чуть вправо, потом чуть влево и говорит:

– С моей внешностью все смотрится шикарно.

Потом выпячивает грудь, обхватывает обе сиськи ладонями, вздергивает их вверх и отпускает. Те подпрыгивают, как теннисные мячики.

Она спрашивает с улыбкой:

– Ну как тебе мои буфера? – Косится на мою грудь и подначивает: – Не то что твои прыщики.

Я пожимаю плечами и поправляю:

– Блинчики. Мои блинчики.

Если кому и позволено комментировать, что там у меня под одеждой, – так это мне самой. Грудная клетка у меня крепкая, и меня все устраивает. Сиськи меня не подводят.

Май выходит в зал и на этот раз здоровается с новенькой за стойкой.

– Первый день, да? – говорит она с улыбкой.

Новенькая тоже улыбается, но мимолетно. Моргнешь – и не заметишь, что тебе улыбнулись.

– Не давай ей себя запугать, – говорит Май, кивая в мою сторону. – Будут проблемы – приходи к старшей сестренке, – она тычет большим пальцем себе в грудь. – Я о тебе позабочусь.

Они какое-то время смотрят друг на друга. Их взгляды встречаются, и воздух между ними словно теплеет и делается мягче.

Не хочу ничего плохого сказать, но, если честно, не доверяю я тем, кто просит называть себя сестренкой. И тем, кто называет так меня, тоже не доверяю. Вы или родня, или нет. Слово тут ничего не меняет.

А вообще – увидишь, как эта «сестренка» тебя кинет, когда ей самой что-нибудь понадобится. Каждый сам за себя.

Возвращаю их к работе:

– Кто у нас следующий? На подходе.

Май идет к нашему главному столу. Ее неспешная походка словно зовет: ну посмотри же на меня. Меня это почему-то раздражает. Вечно ей надо быть в центре внимания.

Она хорошо знает это место, знает, где что должно стоять. Быстро скользит взглядом влево, по флакончикам с лаком на стеллаже. Все полные. Стоит спиной к улице – зал как на ладони. Часто оглядывается, с вызовом, как боксер, оценивающий публику, ощупывающий канаты. Ищет малейшие изменения. Проверяет, всё ли на своих местах.

Ной изучает журнал записей в компьютере, щурится. Растерянно говорит:

– Э-э-э… Тут написано… Дерек Джитер.

Май, стоя рядом с нашим сокровищем, спрашивает:

– Знаешь, кто это?

– Бейсболист вроде.

– Он самый. Он сюда ходит, – говорит Май с гордостью. – К нам.

– Серьезно? Не врешь?

– Написано же, – ворчит Май.

– А зачем ему сюда ходить? Он что, не может нанять кого-нибудь, чтобы с ним везде ездил?

– Жмот. Вот он кто, – говорю я от двери, глядя на поток машин, на голубя, на замок.

– А… а он разве не на пенсии?

– Все равно должен делать маникюр, когда приезжает в город.

Ной верит.

– Хватит ее разыгрывать, – говорю я Май.

– Да я просто прикалываюсь, – говорит она с ухмылкой. – И всё.

Тяжело быть новенькой. Не знаешь, кто тебя дурит. Остается верить всему, что скажут.

Я подхожу к стойке и говорю Ной:

– Начинай обзвон. – Показываю на экран. – Вот номера. Иди по списку. Оставляй сообщения.

Май меня знает. Знает, что мне нужно. Когда я подхожу к центральному столику, на нем уже есть инструменты, масла – всё, что надо. Это она принесла.

– Он по мне сохнет, ты же наверняка заметила, – шепчет она мне.

Она думает, что по ней все сохнут. И ведь чаще всего так и есть.

– Может, приведет того своего дружка, – продолжает она, чуть ли не подпрыгивая. – Он тоже меня хочет.

Сажусь, смотрю через плечо в наше окно – и вижу голубя. Того самого, что заметила раньше. Еще торчит на краю тротуара. Дергает головой – вперед-назад, вперед-назад. Спорим, Май бы сказала, что он тоже по ней сохнет.