Я ее впускаю.

Новенькая не стучала. Вообще ничего не делала, чтобы обратить на себя внимание. Наверное, думает, что, если стучать по стеклу, будет слишком громко. Наверное, думает, что дышит слишком шумно. Просто стоит, улыбается мне, машет правой рукой. Это нехитрое движение выдает о ней всё. Торопливость, желание угодить.

Одета она так, как я велела. Черные штаны, черная футболка, черные кроссовки. Волосы тоже черные, до плеч.

Жестом зову ее за собой. Проходим мимо стойки, сворачиваем в короткий коридор, в подсобку. Велю оставить тут телефон и сумку. «Здесь бываем только мы», – говорю. Она входит в подсобку одна.

Когда она возвращается, я начинаю без раскачки. Не люблю трепотню, никаких «как делишки», никакого сюсюканья. Никаких «а теперь расскажи о себе». Сразу к делу.

Подзываю новенькую к стеллажу с лаками, рядом с нашим единственным большим окном. Проверяю ее, задаю вопрос: «Они все полные?» Показываю на четыре ряда флакончиков. Они на идеальной высоте. Не слишком высоко, не слишком низко, а то никто не выберет эти цвета. Цветов у нас – уйма. Восемьдесят три, если точно. Оранжевые, красные, розовые, фиолетовые и всё, что между ними. Смотрю на них и думаю о еде – хочется сгрести всё разом и запихнуть в рот.

Она щурится. Не спешит с ответом. Я-то парочку уже засекла, но молчу.

– Вот этот, – говорит она, поднося руку к флакончику. – Этот неполный.

И тут я замечаю, что ногти у нее накрашены красным. Показываю на них и спрашиваю:

– Это еще что?

Она смотрит туда же, куда и я, и не понимает, о чем речь.

Я ору:

– Ногти!

– Ой. Простите.

Она извиняется, но сама не знает за что.

– Они красные! – уточняю я, и глаза у меня лезут на лоб.

У нее ведь должны быть чистые ногти!

– В смысле? – Она сгибает пальцы, разглядывая цвет. – Ну красные. И что тут такого?

– Нет такого цвета – «ну красные».

Она пялится на меня пустыми глазами, будто мы говорим на разных языках.

– Есть яблочно-красный, – начинаю я, – вишневый красный, красный как чернила, сексуальный красный, скромный красный, бледно-красный, помадно-красный, робкий красный, пламенно-красный, кроваво-красный, красный как стоп-сигнал, красный как купальник, новогодний красный, клубничный красный, красный как свежая краска, мармеладный красный, розовый красный, цветочный красный – роза, конечно, тоже цветок, но у нее свой особый цвет. А еще есть оттенки: оранжево-красный, фиолетово-красный, сине-красный, желто-красный…

– Ладно, – наконец говорит Ной. – Поняла.

– Да? Поняла она! Ты уж лучше выучи все эти красные, если не выучишь – тебе тут не выжить. Когда выйдешь в зал и начнешь работать, все названия цветов должны от зубов отскакивать.

Она молчит.

Нам самим красить ногти – чистое расточительство. Мы столько раз за день моем руки, что лак сразу облезает. А красный – хуже всего. Мы ведь каждой клиентке снимаем лак. И если наш собственный хоть чуть-чуть стерся, он пачкает ей руки, забивается в бороздки на ладонях – и хрен ты его оттуда выведешь. Кожа ведь там неровная.

А представьте, что случится, если клиентка захочет прикинуть, как будет смотреться цвет, и попросит нас накрасить свой ноготь для примера…

Поверх своего лака не накрасишь. Цвет будет не тот. И что потом? Она выберет этот оттенок, решив, что он именно такой, а он другой, просто наслоился на красный. И нам потом снимать лак со всех десяти ногтей. Говорю же, расточительство.

Я приношу жидкость для снятия лака, и Ной сразу понимает, что делать. Надо двигаться дальше, так что мы возвращаемся к инструктажу, и я говорю ей: каждое утро мы начинаем с того, что проверяем, чтобы все флакончики с лаком были полными. Если нет – доливаем разбавитель.

Нет ничего позорнее, чем красить ногти из полупустого флакончика. Трясти его, переворачивать, стучать по донышку, чтобы он выплюнул остатки лака. А еще хуже – когда сухой воздух запирается внутри и лак ссыхается в твердый комок. И всё. Им уже пользоваться нельзя.

Если клиентка выбрала цвет, переубедить ее почти невозможно. Да и зачем? Мы не любим их разочаровывать. Раз сердце лежит к какому-то цвету – значит, будет он, и точка.

Ной пока не обязательно это знать. У нее большие распахнутые глаза. Когда с ней разговариваешь, они становятся еще шире – словно ими она вбирает в себя целый мир. Я стараюсь не вываливать на нее слишком много. Котелок у нее плоховато варит и вряд ли сможет с первого раза все это вместить. Пока ей достаточно знать одно: пузырьки должны выглядеть полными.

– Видишь? – спрашиваю я, и Ной кивает. – Этикетка должна смотреть вперед. Когда все флакончики выстроены на полках вот так, вид аккуратный и свежий.

Закончили красить – ставим лак на место. Не бросаем где попало. Бардак нам ни к чему. Главное – чистота и порядок. Мой указательный палец взлетает вверх и плавно скользит по воздуху, прочерчивая прямую линию.

Каждому, кто заходит, мы говорим: выберите цвет. Это надо помнить как дважды два. Подводим их к стеллажу с лаками – пусть решают. Один для рук, один для ног. Иногда берут одинаковый – ну и ладно.

– Выберите цвет, – шепчет она в пустоту.

Я веду ее к рабочему месту.

Ватные диски – тут, пилки – тут, кремы, масла. Все бутылочки, флаконы, пузырьки на столе развернуть дозатором к себе. И все время проверять, чтобы носик не забился.

Когда забивается, приходится нажимать два-три раза, чтобы пробить. Крем может застрять в носике. Нажмешь пару раз – и в ладонь шлепается здоровая клякса. Вот этого звука при клиенте быть не должно. Если тут и есть что-то мерзкое – так это он, этот звук. Не хочу его слышать.

Повторяю:

– Дозатор. Сюда.

Говорю ей, что я левша, поэтому на моем рабочем месте всё справа. Палец мой она не замечает.

* * *

Подходим к нашему сокровищу – вращающемуся креслу у стены. Говорю:

– Здесь мы делаем чистку лица.

Ной кивает.

– Видишь банку с голубой жидкостью?

– Угу.

– Там наши инструменты. Замачиваешь на ночь. Утром достаешь, протираешь. К открытию все должно лежать на рабочих местах.

Показываю на воскоплав и продолжаю:

– Воск. Включаем.

И включаю, чтобы она видела, где кнопка. К первой записи воск уже будет разогрет – неважно, записан кто-то на эпиляцию или нет. Будь готова, говорю. В процессе могут попросить как допуслугу.

Возвращаемся на стойку – она у нас лицом к двери. Открываю кассу и продолжаю:

– Обычно платят картой, но если кто захочет наличными – кладешь сюда.

Напоминаю: в кассе всегда должно быть сто долларов. Набежало больше – в конце дня несем в банк. Если ограбят, получат только сотню.

– Ограбят? – она хлопает глазами. – Тут такое бывает?

Видно, ей и в голову не приходило, что значит работать в заведении, где водится наличка.

Отвечаю ей сухо:

– Пару раз бывало. – И добавляю совершенно спокойно: – Просто отдавай им всё. Сотню мы отобьем в два счета.

Нажимаю кнопку на платежном терминале.

Выждав секунду, говорю:

– Не сразу включается. – Нам нужно, чтобы аппарат был наготове, когда клиент соберется платить. Иначе человек скажет – зайду попозже, тороплюсь. И не вернется.

– А что будет, – тревожится она, озираясь, – если бумага кончится?

Мне нравится, что ей не плевать. Это правильно. Чеки – наши свидетельства о рождении. Доказательство. Доказательство, что мы были здесь в этот день. Что работали в таком-то часу с таким-то клиентом. Что нам заплатили и что чаевые – наши. А без чека поди докажи, что там было на самом деле. Скажут – тебя тут и близко не стояло. Сделать работу без чека? Считай, тебя не существует.

– Вот.

Открываю верхний ящик стола, достаю новый рулон. Под ним – детские рисунки. В чем-то реалистичные, если хотите знать. Дети подмечают что-то одно и доводят до абсурда. Руки и ноги никогда не совпадают по длине. Все вечно стоят, никто не сидит. Всегда смотрят на тебя прямо, лицо повернуто к зрителю и никогда – вбок. На голове либо каракули из кружочков, завитушки и прямая челка, либо вообще ничего. Золотой карандаш, гляжу, никто ни разу не брал. Наверное, ничто в этом мире не заслуживает быть золотым.

Детям нравилось нас рисовать.

У одной Сьюзен на рисунке – огромная грудь. Это, наверное, Май. У другой одна ноздря больше второй. Может, это мама юного художника. А со мной всё просто. Я – та, у которой девять пальцев. Одна палочка посередине. Руки и ноги раскинуты в стороны. Буква «о» вместо рта. Точки вместо глаз. И одна ноздря примерно того же размера, что и глаза.

Волосы они всем сделали черные. Правильно.

Дети Нок подарили мне эти рисунки в конце одной из ее смен. Я сунула их сюда. Рука не поднялась выбросить. Я даже их раскраски сохранила. Когда им надоедало рисовать, они хотели раскрашивать. Раскрашивать у нас нечего, поэтому я нарисовала раскраску сама. Точнее, большой круг. А внутри – маленькие.

Я придумала для них правила. Один и тот же цвет можно использовать несколько раз, главное – чтобы между кружками одного цвета был хотя бы небольшой промежуток. Соседние кружки непременно должны быть разных цветов. Это надолго их занимало.

– Какая прелесть! – говорит Ной, заглядывая в ящик. – А кто это рисовал?

Нок перестала выходить на смены. Еще и поэтому нам пришлось искать новую девочку. Но я этого не рассказываю. Просто говорю:

– Да так, ребятишки.

Иду дальше. Кладу чековую ленту рядом с кассой – чтобы тот, кто за ней стоит, не бегал и не спрашивал, где бумага.

Проверяю ручки. Все пишут.

Показываю новенькой салон, а сама попутно составляю список того, что́ скоро может закончиться. Это для меня: удобно ездить за расходниками с готовым списком. Клиенты заходят и выходят, я хочу двигаться в том же ритме.

Новенькая хочет о чем-то спросить, но мнется. Не люблю угадывать, что у человека на уме. Есть что сказать – говори. Словно прочитав мои мысли, Ной тихо произносит:

– Вас не беспокоит ваш рейтинг? Всего одна звезда.

Я делаю вид, что смеюсь. Получается так, будто я пытаюсь высморкать что-то застрявшее в носу. Выдаю наконец:

– А, не бери в голову. Знаешь, кто они? Сраные лицемеры. Они возвращаются. Все до единого. Мы ни одного еще не потеряли. Просто говоришь им: десять долларов. Где-то дешевле, есть жалоба, долго ждать, что-то не нравится, новый салон неподалеку открылся – просто говоришь им про десять долларов.

– Десять долларов, – повторяет она.

– Мы их не теряем. Все они возвращаются.

Я внимательно за всем слежу. Девочкам это не нравится. Даже когда они знают, что делают, – взгляд со стороны заставляет их сомневаться в себе. Думать, что они криворукие. Любой занервничает, если на него смотрят. Берешь инструмент – ну что может быть проще? – и вдруг замираешь, думаешь: а тот ли взяла? Один мой взгляд говорит им: а может, вы и не знаете того, что знаете? Поэтому я слежу внимательно. Но так, чтобы они не видели.

Смотрю на часы на стене. Две золотые стрелки раздвинуты, как ноги.

– Да начнется шоу, – говорю я.

Даю новенькой ее бейджик. На нем написано: Сьюзен.