Дверь открывается.

Входят двое, один за другим. Второго я не успеваю толком разглядеть. Тот, что впереди, – в джинсах и простой голубой футболке. Смотрит на меня и надвигает бейсболку на глаза. Сгибает три пальца, два оставшихся выставляет вперед, сует руку под футболку – так, чтобы получились очертания пистолета, – и бросается к кассе, целясь в Ной. Та вскидывает на меня глаза – испуганные, умоляющие.

Мы все замираем.

И через пару секунд взрываемся хохотом. Май начинает первой и громче всех. Я тоже смеюсь, но пусть первенство остается за Май. До Ной наконец доходит, что это был розыгрыш.

Наконец пришли наш бейсболист, которого мы записали как Джитера, и его приятель.

Он вытаскивает руку из-под футболки и показывает ей фигуру, которую сложил, с обеих сторон, раскрывает ладонь, легонько стучит по стойке, обезоруживающе улыбаясь, говорит, что просто хотел добавить немного ярких красок в наши серые будни, и подмигивает. Лицо Ной разглаживается, и она снова становится собой. Я все думаю, верно ли называть ее красивой. Может, она и не красивая. Просто молодая.

Я говорю Ной:

– Он один держит нас на плаву. Приходит после каждой тренировки, после каждой игры.

Понятное дело, Джитер – не его настоящее имя. Это для отвода глаз. Ни соперники, ни пронырливые репортеры не должны узнать, что мы тут для него делаем. Это слабое место, и если эти сведения всплывут, то могут перевернуть всю игру.

Питчер не говорит на нашем языке, поэтому спрашивает, не о нем ли речь. Май встревает и отвечает ему, что мы просто обсуждаем, какой он красавчик.

Он верит. И улыбается.

Я продолжаю объяснять Ной – чтобы знала: Джитер у нас записан всегда.

– Он приходит подпиливать ногти. Это важно, чтобы правильно держать мяч, когда подаешь. И еще от швов на мяче у него мозоли.

Травма ногтя – вроде бы пустяк, но боль такая, что из головы не выкинешь, чем бы ты ни занимался. Люди готовы отдать что угодно, лишь бы она прошла. Если повреждение глубокое, давление нарастает. Мы делаем всё, что нужно, чтобы его сбросить. Если есть трещина, мы заклеиваем место раскола. Трещина делит ноготь надвое, и по мере роста он тянет кожу под собой в двух разных направлениях. Тут никогда не знаешь наперед, что будет, пока не увидишь. Ноготь живет своей жизнью, а мы за ним приглядываем.

– Эй, эй, как думаешь, когда он скажет, сколько зарабатывает? – спрашивает меня Май.

– Через пять минут, – уверенно говорю я.

– Ставки сделаны.

И тут он вдруг сообщает, сколько зарабатывает.

– Охрене-е-еть. Он еще даже не сел.

– Спорим, он и в койке так же надрывается, – говорю я невозмутимо. – Скорострел.

– В следующий раз запишите его как Скорострела, – кричит Май в сторону стойки. – Слышите? Ха-ха. – Поворачивается ко мне. – Нет, серьезно, думаешь, он правда столько зарабатывает?

Питчер усаживается в наше сокровище. Его еще никто не приглашал, а он прет прямо к цели. Кресло и впрямь смахивает на трон. В нем кто угодно почувствует себя королем.

Снимает бейсболку. Каштановая шевелюра успела сильно примяться. Тычет в меня пальцем и говорит, что звонил, оставлял сообщение. Спрашивает: получила?

Я вспоминаю мигающий красный огонек и тяжелое дыхание на автоответчике. Наверное, это он и был.

Я поглядываю на его друга – по сути, просто тень, замершая у кассы.

У меня слабость к теням. Тот, кто не лезет под свет софитов, вызывает во мне уважение. Вспоминаю некоторых парней из зала. Я всегда думала, что бокс – это когда бьешь противника со всей силы, но оказалось, что все стоят поодиночке, боксируют воздух перед собой – и больше никого. Ныряют. Уклоняются. У каждого противник был незримый, призрачный. Это были фигуры без лиц и тел. Явленные только тому, кто дерется. Ставки в этом бою они придумывали себе сами, прямо на ходу.

И казалось, будто это вопрос жизни и смерти.

Их ноги двигались без остановки. Они кружили и кружили, вытаптывая на полу маленький пятачок, за границы которого не выходили. Своими телами они очерчивали края фантомного ринга, будто спиной чувствовали натянутые канаты. Они уклонялись от ударов, которых никто не видел. А когда наносили удар сами – невозможно было понять, достиг он цели или нет. Какой урон нанесен. Сломанная челюсть. Рассеченная бровь, разбитая губа…

Все это требовало бурного воображения.

Когда подходишь близко к тому, кто ведет бой с тенью, чувствуешь, что воздух вокруг него другой. Как будто ты оказался под крылом птицы, которая летит или пытается взлететь. Это были уже продвинутые ученики. Они знали стойку, знали тактику боя. Приятно было смотреть, как они работают. Я хотела стать одной из них – и стала. Мне это удалось.

* * *

Говорю приятелю питчера: садись куда хочешь. Он хватает кресло, устраивается у окна. Чуть повернет голову – и ему будет видно разом и улицу, и всех нас. Сидит, широко расставив ноги. Делает вид, будто у него в штанах здоровенный ствол.

Говорю Ной за стойкой: принеси питчеру и его другу воды. Негазированной. От газировки его пучит.

Думаю, что бы ему сказать.

Не люблю я разговаривать с людьми. Другие девчонки справляются с этим делом лучше, а я не против просто покивать. Можно сказать, это мой коронный прием.

Короткий кивок в знак согласия, если клиент просит о чем-то: да, мол, я вас поняла. Если спрашивают, стоит ли попробовать еще какую-то услугу, – три быстрых кивка: радостное «да-да-да». Медленный одиночный кивок – поднять подбородок, выждать секунду, потом опустить – значит, я вас внимательно слушаю.

Будь моя воля, я бы просто сидела тут и работала. Делала свое дело и отправляла клиентов восвояси. Моя работа – это их руки, ноги, лица. А не имена и истории. Я могу так сфокусироваться на детали, на том, что прямо передо мной, в моей руке, – что все вокруг меркнет. Я не вижу ничего за пределами этой картинки.

Неловко такое говорить, но большинство людей, если честно, не такие уж интересные. Для меня они одинаковые. Руки и ноги, ноги и руки. Многие из них говорят и думают одно и то же. Предсказуемо. А мне приходится делать вид, будто я слышу такое впервые.

Каждому хочется, чтобы его внимательно слушали. Каждому хочется верить, что больше никто на целом свете таких чувств, как он, не испытывал и не претерпевал в одиночку таких испытаний.

Подпиливаю ноготь.

Питчер спрашивает, смотрела ли я вчерашнюю игру, и я говорю, что нет. Он уверен, что все следят за его матчами, и когда встречает того, кто не следит, у него случается взрыв мозга.

Бейсбол – дело нехитрое, если хотите знать мое мнение. Стоишь себе на солнышке, иногда бегаешь по полю. Летит мяч – подстраиваешься под его траекторию. Тебя показывают по телевизору, даже если ты просто сидишь на скамейке запасных и жуешь жвачку, или табак, или семечки. И сплевываешь. Ты никогда не бываешь один. Можешь блеснуть. Выбить хоум-ран. Занять все базы. Оформить страйк-аут. Но ты не один.

И никто не приходит посмотреть на тебя в надежде, что ты сдохнешь.

– Этот парень – полный ноль, – говорю я ровным голосом, будто речь о его ногтях. – Бить не умеет, бегать не умеет. Потому и питчер. Даже летящий мяч поймать не может. Это кетчер его вытягивает. Тащит всё на себе.

Он просит помассировать ему большой палец. Дойдет до него очередь – и помассирую. Но ему я этого не говорю.

– Как думаешь, есть у него девушка? – спрашивает Май.

– Наверняка целая толпа, и всех он шпилит, – говорю я, потому что знаю этот типаж.

Я терлась рядом с такими парнями в зале. Они спокойно трепались при мне, потому что я была не хуже, чем они, – вернее, я была лучше. Когда ты в чем-то превосходишь мужчину, он перестает видеть в тебе девушку и забывает, как быть джентльменом. Твоя красота для него – пустое место. Ты мигом превращаешься в младшую сестру. Или в своего парня. Я была не из тех телочек, что приходят в зал и даже не знают, как бинтовать руки. Я пришла готовой. Я умела бить – и учить меня было нечему, а притворяться я не могла. Даже на тренировках парни не хотели со мной спарринговать. «Не-а, – говорили, – я на такое больше не подпишусь».

– Ничего серьезного, – добавляю я. – Молодой еще.

– А что насчет той девчонки, Элизабет, про которую он в тот раз говорил? – спрашивает Май.

У нее потрясающая память. Не знаю, как она это все запоминает, но как-то ухитряется.

– Ты это помнишь? Серьезно?

– Я просто думала… ну, знаешь… – говорит она с вызовом, будто я поймала ее на чем-то запретном. – Как она выглядит и все такое.

Я спрашиваю про Элизабет.

Он говорит нам: она была так, на один раз.

Мяч в лоб, бита в висок, сломанный палец, удар, падение, промах. Размен. Он тоже может оказаться «на один раз». Но ему это в голову не приходит. Он в том возрасте, когда о будущем не думают. Живет одним моментом. Десять минут вперед – и то слишком далекое будущее, чтобы его представить.

– Как думаешь, у него есть братья-сестры? – спрашивает Май, и ей, кажется, правда интересно.

– Не-а, – говорю я. – Ведет себя как единственный ребенок.

– Расскажи ему про Боба, – предлагает Май и тихо смеется.

Я обдумываю это предложение и решаю не рассказывать. Но тут питчер сам про него спрашивает. Нашего языка он не понимает, а вот имя Боб уловил.

Говорю, что Боб крутится как бобик. Он смеется над моей шуткой, а потом интересуется, хорошо ли этот парень со мной обращается, – ну вылитый старший брат, который решил все проконтролировать.

– Ага, – говорит Май. – Хорошо ли он с тобой обращается?

Она покачивает головой из стороны в сторону и заставляет себя улыбнуться.