Май уходит первой.

Я чувствую это еще до того, как она начинает собираться. Я не смотрю на часы, и мы не говорим друг другу ни слова. Все звуки в салоне кажутся замедленными, приглушенными. На наших рабочих местах нет флакончиков с лаком, нет их и у кресел вдоль стены. Инструменты блестят ярче обычного.

Май протирает наше сокровище, подметает вокруг него и уходит в подсобку за вещами. Когда возвращается, замечает, что я стою у окна и смотрю на нее, и грустно улыбается. Тянет на себя дверь и выходит.

Она не переоделась в уличную одежду. Так и ушла в рабочем. Я смотрю ей вслед, на ее волосы, и вдруг вспоминаю, что подстригла их сегодня утром. И она позволила. Хочется выбежать за ней, заставить ее вернуться. Но девчонок важно отпускать вовремя. Пусть уходят подальше от этого места. Они не такие, как я. И я не хочу, чтобы это менялось. По мне, так для них лучше.

Я знаю, что Май живет с матерью, и начинаю думать об этой женщине. Похожи ли они? Ладят ли друг с другом? Или ее мать настолько же реальна, как и мой Боб? Это лишь легенда, которую скармливаешь другим, чтобы о тебе думали определенным образом.

Интересно, рассказывает ли Май матери про работу, когда приходит домой? Говорит ли обо мне? Что она скажет про сегодняшних клиенток с девичника? Удалось ли ей разглядеть в ногтях, руках и лице Лизи то, чего я не увидела издалека? Вспомнит ли, как питчер опять спрашивал про хеппи-эндинг, или про Роджера? Упомянет ли, о чем они с Ной болтали за обедом, что ели?

Мне это все интересно, но я понимаю – есть вещи, которые мне знать не обязательно. Я была в салоне. Я всё видела сама. В ящике лежат чеки, они всё подтвердят. Глаза у Май не хуже моих. Мы смотрим на одно и то же, работаем с одним и тем же. Когда я сдаюсь и становлюсь просто фоновым шумом в салоне, с ней происходит то же самое.

Смотрю на Ной и думаю: надо ведь сказать ей, что можно уходить.

Новеньким нужно это специально говорить. Она занята – набирает что-то на компьютере, переносит в журнал. Сортирует чеки.

Сообщаю ей:

– Можешь идти домой.

Она переводит взгляд на меня, потом на часы. Кивает, убирает чеки в ящик. Уходит в подсобку за вещами и уже у двери, прежде чем толкнуть ее, оборачивается и говорит:

– Твой палец… – кивком указывает на мою руку. – Можешь не рассказывать, что случилось.

Я наблюдала за ней весь день и не заметила, чтобы она хоть раз на него взглянула. Я молчу, потому что знаю: не надо посвящать ее в подробности. Это неважно. Случилось – и случилось. Точка.

Ной говорит:

– Так даже интереснее. Не знать.

А мне и правда неинтересно рассказывать. Мне просто нравится ждать, пока кто-нибудь сам заметит. Это многое говорит о людях, о том, что у них внутри, – больше, чем поведала бы обо мне моя история. Интересно, она вернется? С новенькими никогда не угадаешь. Стараюсь не сближаться с ними и ничего от них не ждать. Хотя, кажется, Ной поладила с девчонками и очень легко влилась в коллектив, когда сама этого захотела.

Она говорила, что у нее ребенок. Но сегодня не обмолвилась о нем ни словом. Матери всегда порываются рассказать тебе про своего ребенка. Как он спит, как пищит, когда ему меняешь подгузник. Раз он такой маленький, интересно, кто с ним сидел, пока она тут работала целый день. Фотографию она не показала. Может, ребенок – это ее Боб. Выдумка, чтобы получить работу и сразу на нее выйти. Когда нанимаешься, обычно ждешь несколько недель, прежде чем начнешь. У меня можно выйти в тот же день. Кто от такого откажется, если нужны деньги?

С людьми вообще сложная история. Кем они себя называют – это одно, а вот кто они на самом деле – это порой совсем другое. Со временем люди меняются – и не потому что раньше врали о себе. Просто меняются, и всё: они больше не те, кем были.

Я смотрю, как Ной уходит – не туда, куда ушла Май, в противоположную сторону. Слежу за ее мелкими шажками – так же она ходит и по салону. Не меняет походку на улице. А Май меняет. Вся ее легкость вмиг исчезает, она ускоряется. Влившись в толпу, она перенимает общий темп. Не рвется вперед, но и не отстает, чтобы не затянуло.

* * *

Я протягиваю руку и касаюсь окна.

Слабое тепло. Значит, день на исходе и пора закругляться.

Большинство любят это время суток, ждут его. Я – нет. Похожее чувство бывает, когда смотришь салют – в какой-то момент, когда ты уже насладилась всеми этими хлопками и вспышками, в темноте повисает пауза, и ты понимаешь: похоже, шоу почти закончилось.

Я не люблю жить в этой паузе.

Заполняю время работой. А если работы нет – начинаю обзванивать клиентов. Расставляю флакончики с лаком на полках стеллажа. Достаю инструменты из голубого раствора, протираю. Выношу мусор, мою туалет. Заменяю рулон туалетной бумаги. Мне нравится, когда рулон выглядит новым, – неприятно смотреть на три последних квадратика.

Кто-то проходит мимо, и я вижу ноги. Пальцы торчат наружу. Длинные желтые ногти. Растрескавшаяся пятка. Я не могу выйти и помочь, но хочу. Так хочу! Это желание поднимается во мне с такой силой, что даже похоже на панику.

Я забываю, что некоторым людям ничем не поможешь. Что они так и ходят по улице. С этими своими ногтями. Обломанными. Кривыми. Нестрижеными. Или обрезанными под корень. Без полировки, без покрытия. И никто не просит тебя что-то с этим сделать – «хоть что-нибудь, что угодно». Они даже не замечают, что нужно что-то исправить! Хочется ткнуть пальцем, хочется схватить каждого из них за грудки, встряхнуть – запишитесь ко мне! Ну пожа-а-алуйста.

Надо бы выйти на улицу с флаерами. Раздавать прохожим: нате, нате, и вам тоже, берите, берите. Нате. Приходите ко мне. Составим расписание, план. Вместе всё исправим. Нате. Так жить нельзя. Вы что, не понимаете?

Выберите цвет! Выберите цвет!

Люди разгуливают по улицам вот так – и хоть бы что. Хочется взять стеллаж с лаками и таскать его за собой повсюду. В полной боевой готовности. Помогать всем этим болванам вокруг. Выберите цвет, выберите цвет. Пожалуйста. Выберите цвет.

Я стараюсь не смотреть на лица.

У них поры – наверное, с монету. И волосы. Повсюду. Лезут из каждой дырки. Выщипать. Выдернуть. Воском. Я хочу сделать всё. Убрать каждую волосинку. Вырвать с корнем. А брови? Эти ковры на лицах. Эти за́росли. У них что, никакого стыда нет?! Между бровями должен быть просвет. Приходите ко мне. Пожалуйста. Я помогу. Да я бесплатно всё сделаю! Так жить нельзя. Говорю вам: так жить нельзя!

Я снова смотрю в окно.

Компания. Пятки в трещинах. Масло, скорее. Дайте втереть. Всё будет хорошо. Температура. Температура нормальная? Не слишком горячо? Я хочу усадить их всех на наше сокровище. Крутить конвейер – зашли-вышли, зашли-вышли, – пока всё перед глазами не сольется в одно пятно.

По одному. Мы запускаем по одному. Всех сразу не обслужишь.

У двери какое-то движение, и я рефлекторно поворачиваюсь.

Тревога не отпускает: а вдруг Роджер вернется? И это чувство не ослабевает.

Любой резкий звук, любой упавший предмет, каждый раз, когда открывается дверь, даже когда звонит телефон… Снова выглядываю в окно и иду к двери. Не свожу глаз с замка. Поворачиваю ключ. Проверяю. Чтобы точно защелкнулось. Чтобы не заело. В экстренных ситуациях такое случается. Ключ не проворачивается. Замки не защелкиваются, когда это нужнее всего. Я просто проверяю. Думаю отпереть, но я тут одна.

Оставляю дверь запертой. Замок дергается.

С другой стороны кто-то есть.

Я фокусирую взгляд. Это лицо знакомо мне много лет. Его ни с чьим больше не спутаешь. Она пришла. Рейчел.