Первое, что я замечаю, – круг черной ткани, мелькнувший рядом. Она меня не видит, но я уже отступила в сторону, чтобы ей не пришлось обходить. Я беру всех подряд. Иду за ней, и Май шагает следом.

Слышу, как клиентка – левая, с улицы – здоровается со всеми. Со стойкой регистрации, с пустым креслом, со мной.

– Она такая громкая, – подмечает Май.

– Да уж, – говорю я сухо. Смотрю на ее маленький рот. Удивительно, как из него вылетает такой мощный звук. – Причем сама не в курсе насколько.

– Наверняка родственница мисс Капслок, – продолжаю я уверенно. – Сестра Капслок.

– Ха-ха. Неплохо, – одобряет Май и повторяет: – Сестра Капслок.

Ной подхватывает это прозвище – такое чувство, будто эту женщину всегда так и звали. Говорит:

– Сестра Капслок хочет сделать ногти.

Напоминаю Ной, что она должна сказать. «Выберите цвет». Два раза. И тут замечаю что-то в руке сестры Капслок. Та показывает нам флакончик – она держит его за крышечку и крутит им в воздухе, будто помешивает что-то ложкой в большой кастрюле.

Смотрю на цвет, который она выбрала. Мутный серый.

Ровным и деловитым тоном – таким, словно я прошу подать мне инструмент, – говорю:

– Она хочет себе ногти как у покойницы?

Появляется Энни – она уже переоделась, готова уходить. У двери оборачивается ко всем и небрежно бросает:

– Ну всё, это больше не моя забота. Смена кончилась. Я сваливаю, – и прикладывает ладонь к виску, отдавая честь.

Ной благодарит Энни за помощь, возвращается ко мне и говорит:

– Может, предложить ей другой цвет?

Май смотрит на меня и меняет бутылочку с увлажняющим кремом на моем столике – ставит полную. Усмехается.

– Зачем? Девушка знает, чего хочет.

Я смотрю на новую бутылочку и радуюсь. Наверное, так чувствует себя машина, когда ехала-ехала с пустым баком и ее наконец заправили.

Женщина плюхается в кресло и с ходу заводит разговорчики – будто знает нас сто лет. Вода еще даже не запузырилась, а она уже болтает вовсю.

Рассказывает нам про мужчину. Женатого. Ей кажется, он хочет уйти от жены.

Я слушаю, потом говорю девочкам:

– Не понимаю, чего люди ждут от женатиков. Они же женаты. Зачем брать чужое?

– Синдром спасателя, – выдает Май. – Нам кажется, что мы можем их спасти. – Она замолкает, потом говорит скучным голосом: – Пусть сами справляются.

Женатики так и вьются вокруг нее. Приходят сюда с супругами и подсовывают ей свои номера, когда расплачиваются. А кто-то заявляется через пару дней – якобы за подарочным сертификатом – и подсовывает номер тогда.

– Как вы думаете, зачем сейчас люди вообще женятся? – спрашиваю я.

И девочки вразнобой вываливают кучу причин:

– Боятся, что не смогут добиться женщину, которую искренне любят. И потом такие: а, ну эта тоже сойдет.

– Потому что он ее маме понравился, а когда мама не против – жить проще.

– Долго крутился рядом. Надо же было с ним что-то делать.

У нас в салоне все незамужние.

– Наверное, неплохо, – говорю я. – Бегать на свидания, когда ты уже замужем. Есть к кому вернуться домой, когда тебя отшили или бросили. Ну кто от такого откажется?

Бросаю быстрый взгляд на Ной – она на меня не смотрит. Она была с женатиком. Не хочу ставить ее в неловкое положение.

Показываю на пузырьки, пенящиеся в воде, и женщина опускает босые пальцы. Спрашиваю, устраивает ли температура.

Думаю, она уже бывала здесь.

Сужу по тому, что она сразу направилась к стеллажу – еще до того, как мы предложили ей выбрать цвет. А потом прошла прямо к креслу. Думаю, она постоянно приходит без записи. Никогда не записывается. Заявляется когда ей вздумается. По собственному графику. Хочет, чтобы ее втиснули.

Думаю о ее вопросе про женатиков. Что ей ответить?

Хочу сказать этой женщине – не лезь ты в эту историю. Но она сидит рядом, опустив ноги в ванночку, и надеется.

Спрашиваю: допустим, вы заполучите этого своего женатика – но как после всего этого ему доверять?

Молчит. Думает.

Мой опыт с клиентками, которые все-таки ввязываются в такое, гласит: женатые возвращаются к женам. Всегда. А бывает и так: ты нужна только для того, чтобы человек понял – ему ни к чему этот брак. Но когда он наконец уходит из семьи, он выбирает другую.

Ну и, конечно, многое зависит от того, как долго мужик женат и есть ли дети. Если десять лет и больше, да еще и наследники имеются, – ты берешь в нагрузку всех. Ничего по-настоящему твоего тут не будет.

Женатые хотят, чтобы ты говорила им, что делать. На этом ваши отношения и строятся. Ты вечно будешь давать им инструкции, пытаться их убедить. А потом, когда они уйдут из семьи – если, конечно, уйдут, – они и тебя бросят. Ради той, кто не будет указывать.

Мне кажется, те, кто приходит на маникюр, полны надежд. Они искренне верят, что могут на что-то повлиять. Что все еще может измениться. Стоит только постараться…

Пытаюсь разузнать побольше.

Она говорит мне, что измена иногда даже сближает. Что роман на стороне идет браку на пользу.

– Ну-ну, рассказывай, – бросает Май клиентке. Подходит к стеллажу с лаками и поправляет флакончики. – Нет, ну правда: если он может гулять налево, развлекаться и при этом семья не рушится – зачем что-то менять?

Спиливаю небольшой нарост на среднем пальце клиентки. Он у нее самый маленький. Вырос каким-то не таким, да так и не догнал остальные. Отстал навсегда.

Наношу сыворотку туда, где прошлась пилкой.

Клиентка с улицы рассуждает: может, ты только для того и нужна, чтобы два идиота наконец поняли, что любят друг друга. Ну, может быть. Говорит, этот мужик тратит кучу времени и денег, чтобы хорошо выглядеть. А жена его – просто туша. И он все равно с ней.

– Черт, – тихо говорит Май. – Если это не любовь, то что же?

Я спрашиваю женщину – может, это и есть настоящая любовь? Когда знаешь, что мог бы быть где-то еще, с кем-то еще, хочешь этого и… и все-таки остаешься?

Она пожимает плечами.

Я наклоняюсь и беру с полки цвет, который она выбрала.

Кто-то из девчонок говорит:

– Уйти – вот это настоящая любовь. Ты освобождаешься. Освобождаешь и себя, и вторую половинку, и подруг, которым вечно жалуешься на одно и то же. И можешь чувствовать всё что захочешь.

Это Ной. Узнаю по голосу. Он испуганный и чуть робкий, но твердый – опыт научил.

Я встряхиваю флакончик в руке и начинаю красить.

По-моему, страдание – штука более интимная. Ты несчастна, но хотя бы знаешь это. И тот, другой, тоже знает. Вы остаетесь вместе – и никто больше не может влезть в это страдание. Только вы двое, оно ваше общее.

Голос клиентки с улицы обрывает мои мысли.

Она говорит, что тратит на уход за кожей целое состояние. На всю эту косметику. Плюс куча денег уходит на одежду – а могла бы просто ходить в трениках. И не париться насчет мешков под глазами.

Я присматриваюсь к лицу. Никаких мешков. Ничего не обвисло. Поры не видны. Брови чистые, форма хорошая.

Она говорит, его жена – туша. И ей бы тоже хотелось быть тушей, чтобы кто-нибудь полюбил ее такой. Опять это слово – туша. Я на секунду задумываюсь и не очень понимаю, что она имеет в виду. Мы все, в сущности, туши. Киваю.

Она заходит на новый круг нытья. Говорит, что ничего не получится. Все ведет к тому, что он вернется к жене.

– Переспал с другой разок, – деловито рассуждает Май. – И ему так стыдно, что он возвращается к супруге. Неловко. А потом в нем просыпается благодарность, что его приняли обратно.

– Жены всегда их принимают, – вставляет Ной. – У тебя с ним будет от силы год. А то и пара месяцев. Пока он не наиграется. И даже если история затянется, разве ему можно верить? Раз он так поступает с ней, тебя ждет то же самое.

Клиентка с улицы говорит, что у ее женатика еще и дети. Смотрит на свои руки, переворачивает их ладонями вверх – словно пытается прочесть по ним судьбу.

– У них есть общие воспоминания, которых у нее никогда не будет, – говорит мне Май.

Клиентка добавляет, что мужику пятьдесят два.

– Да ну. Лучшие годы позади. В таком возрасте ему и предложить-то нечего, – говорю я Май, будто это она у меня совета спрашивала. Помолчав, добавляю: – Разве что мудрость. Но мудрость у меня и у самой есть.

Май смотрит в окно, переводит взгляд на дверь, на замок. И говорит:

– Не мальчик уже. Через пару лет обмякнет, если раньше не облысеет. А тем временем, – она прикидывает в уме, – жена-то забрала себе лучшие годы. Все закончилось, не успев начаться.

Я спрашиваю, богатая ли у него жена.

Клиентка говорит – о да, она из семьи потомственных богатеев. Есть свой большой дом в городе и квартира, которую они сдают. И еще у нее постоянная ставка в университете.

– А, тогда он никуда не денется. Кто ж уйдет от богатой стервы. Баблом кого угодно к себе привяжешь, – говорит мне Май. – Лучше быть богатой, чем красивой. Богатая – это, считай, навсегда. А красивую всегда можно найти на стороне.

Клиентка с улицы спрашивает, что говорит Май. Я отвечаю – мы считаем, ей надо делать то, что хочется. Это не вранье, кстати.

Смотрю на ее лицо. Квадратное, с низким лбом, маленький острый нос. Губы тонкие-тонкие – будто кто-то провел по лицу одну прямую линию. Выражение печальное и неуверенное, точно она вечно ищет чужого одобрения. Потому женатик и вертит ею как хочет.

Эту клиентку с улицы зовут Линда. Я называю ее про себя «Линза» и сразу вспоминаю про своего офтальмолога. Давно пора заказать новые линзы. Он что-то закапывает мне в глаза, и я не моргаю, когда он придвигает аппарат вплотную. Каждый раз он просит упереться подбородком в подставку.

Я стараюсь не смотреть ему в лицо, не встречаться с ним взглядом, но его глаза так внимательно всматриваются в мои. Я всегда пытаюсь разговорить его, узнать поближе. Спрашиваю, как прошли выходные, но он всякий раз переводит тему. Просит назвать буквы.

Сначала буквы похожи на точки, и я угадываю их по форме. Когда ошибаюсь, он не поправляет. Подкручивает что-то, щелкает – и всё передо мной проясняется. Мне хочется познакомиться с ним как следует, хочется, чтобы он сказал что-нибудь такое, с чем можно согласиться, хочется понять, как он смотрит на жизнь, что чувствует. Но он не в моем кресле.

Всё наоборот.

Когда он говорит, что осмотр окончен, я не знаю, куда девать глаза, и смотрю на его руки. На то, как рубашка обтягивает плечи. Этот человек явно ходит в тренажерку, работает над собой. Такие мышцы не отрастить, сидя на диване. Наверняка у него стандартный вкус – высокие, длинноногие блондинки. Наверняка он думает, что я похожа на одну из его сестер – у него тоже блестящие черные волосы.

Какое, если вдуматься, счастье – ни для кого ничего не значить. Не обратит на меня внимания – значит, так и надо. Он не мой. Никто никому ничего не обещал. Он вернется домой не ко мне, и не я буду гадать, где он пропадал и с кем. Назовет кого-то красивой – и мне не надо будет выпрашивать: а я? Могу выглядеть как хочу. И любить себя за это.

Линза. Линда. Так ее зовут.

Она спрашивает – что лучше, встречаться с кем-нибудь или просто быть счастливой? Мы хором отвечаем: просто быть счастливой.

Она говорит, что он после стольких лет в браке наверняка хочет сексуальный марафон, а не «отношения».

Я говорю – так поучаствуй в марафоне, делов-то. Но она не хочет ни с кем делить мужика. Ей нужен он один, и точка.

– Скажи ей – пусть собирает гарем, должен же там в итоге попасться кто-то приличный! – говорит Май, и мы обе покатываемся со смеху.

Женщина смотрит на нас, не понимая, что́ мы сказали. Я уступаю и пересказываю ей шутку.

Линда. Да, ее точно зовут Линда. Линда откидывается назад и хохочет. Сначала она смеется одна, потом ее смех, точно густая пена, расползается по всей комнате, докатывается до нас, и мы его подхватываем.

Я смотрю на ее самый маленький палец у себя в руке. Он подергивается, будто тоже смеется. Интересно, она знает, что он иногда так делает? Перевожу взгляд на ее лицо и думаю: что же с ней случилось, если она до сих пор не понимает, что уже счастлива.