Я ее впускаю.

Рейчел тянет на себя дверь и протискивается в щель сразу же, как та становится достаточно широкой. Я отступаю на пару шагов – даю ей оглядеться, охватить взглядом всё, что я тут выстроила. Жду, что она что-нибудь скажет. Хоть что-нибудь. Но она молчит. Мой салон меньше, чем у нее, и мы делаем только базу. Когда клиенткам нужны накладные ногти, роспись или что-то замороченное часа на три – мы отправляем их к ней. Когда клиентки нам не нравятся – тоже.

Я напоминаю себе, что в зале я одна. Девочки разошлись по домам. Пусто. Пытаюсь посмотреть на это место чужими глазами, глазами Рейчел – так, словно вижу его впервые, – и не замечаю ничего, чем стоило бы гордиться. Не могу попросить ее зайти в другой раз. Нет повода заявить: «Я занята!» – или сказать, что от клиентов отбоя нет. Рядом ни одной Сьюзен, которой можно было бы ее скинуть.

Не знаю, зачем она пришла. Раньше она сюда не наведывалась. Может, пронюхала, что я рассказываю клиенткам, которые так обожают ее салон, про грибок.

Она оглядывает меня с головы до ног. И я не возражаю.

Рейчел меня удивляет. Чеканит ровно и медленно:

– Десять долларов.

Это наш секрет – мой и девчонок. Мы предлагаем такую цену клиентам, которые к нам не вернутся. Тем, кто вечно привередничает и ноет, кто жалуется, что у нас плохо или дорого. Мы никого не теряем, я уже рассказывала.

Я киваю и говорю:

– Выбирай цвет.

Думаю, не повторить ли дважды, как я всегда учу девчонок, но чувствую – в этом нет нужды. Она услышала и с первого раза.

И сама приносит мне флакон.

Цвет красивый. Что-то между лавандовым, розовым и жемчужным. Приглушенный, но притягивает взгляд не хуже ярких.

Рейчел выбрала кресло у стены, а не наше сокровище – хотя я уже представила, как она в него плюхнется. Впрочем, неважно, где она сядет, – она везде выглядит по-королевски. Я наполняю пластиковую ванночку теплой водой с мылом и несу к своему рабочему месту. Ставлю ее у ног Рейчел, которая уже устроилась в кресле, и показываю – стопы туда.

Всё это время мы молчим. Потому что знаем друг друга. А когда знаете друг друга, особо и не о чем говорить.

Рейчел закатывает штанины до колен, поднимает ногу, стягивает туфлю. Потом то же самое делает с другой ногой. Я вдруг начинаю нервничать – потому что сейчас впервые увижу ее ступни. Есть в этом что-то интимное. Даже когда ты раздеваешься перед кем-то, ступни словно бы остаются невидимыми. Это самая откровенная нагота на свете.

Я смотрю на ее пальцы.

Вот большой палец, вот остальные – ни один из них не длиннее и не крупнее большого. Я смотрю и на ее руки. Хорошее ногтевое ложе. Ногти выглядят отлично сами по себе. Квадрат, овал – без разницы, ей пойдет любая форма. Такое редко у кого встретишь. Она из тех женщин, кто прекрасно знает, чем наделена от природы, и напоминать ей об этом не надо.

Я быстро перевожу взгляд на лицо и ищу родинку на губе. Я ее помню. Она на месте. Когда она выплевывала распоряжения, обучая меня нашему делу, я все время смотрела на эту родинку. И сейчас, когда она молчит, – тоже смотрю.

Возвращаюсь к тому, что у меня в руках. Держу ее ступни и прощупываю – ищу мозоли, бугорки. То, над чем надо поработать, что обойти стороной, о чем предупредить. Ничего такого – о чем ей следовало бы знать – я у нее не вижу.

Стричь и подпиливать не нужно. Только вымыть, отшлифовать и покрыть лаком. Зачерпываю воду из ванночки и поливаю ей голени. Спрашивать, нормальная ли температура, не нужно. Она сама выбирает эту температуру для всех своих клиенток.

Втираю скраб между пальцами. Кожа там выглядит чуть тусклой. Она человек занятой – на себя время не тратит. Наверняка в душе моется по принципу «зашла-вышла». Не из тех, кто нежится в ванне.

Замечаю волоски у нее на пальцах ног.

Быстро поднимаю взгляд – глаза у Рейчел закрыты. Решаю сбрить волоски. Она вообще не смотрит, что я делаю. А рука у меня такая легкая, что она ничего не чувствует.

Понемногу расслабляюсь.

Когда работаешь с человеком, который знает всю подноготную твоего ремесла, начинаешь нервничать. Перебирать все нюансы в голове – как бы чего не упустить. У тебя свои мысли, свои инстинкты, а рядом теснятся догадки: а что думает она? Так легко начать не с того шага, сбиться с ритма, выронить инструмент, что-то упустить. Удивительно: Рейчел доверяет мне настолько, что не следит за моими руками. Даже закрыла глаза.

Раньше я не обращала на это внимания, но ступни у нее совсем крошечные. Когда держу их в ладонях, пятки ложатся мне на кончики пальцев, а ее пальцы едва доходят до моих запястий. Осторожно опускаю ступни перед собой, чтобы промокнуть влагу.

Наношу увлажняющий крем, задерживаюсь у лодыжек. Когда я на нее работала, Рейчел вечно жаловалась, что они у нее болят. Сейчас она молчит, но я точно знаю, что услышала бы, заикнись я про массаж стоп: «Ну рискни, сучка». А я уже разминаю ей суставы, выдавливаю из них напряжение.

Раз уж мы не разговариваем, слух сам собой обостряется. Улавливаю ее ровное дыхание. Гудение кондиционера. Ворчание компьютера. Дальше – шум машин, едущих по асфальту. Причем быстро, это слышно. Трамвай. По нашим стенам мазнуло красным – это скорая без сирены. Я слышу свое сердце: громко стучит в груди. Как будто там внутри скачет мячик для пинг-понга.

У нее возле лодыжки родимое пятно – размером с сосок и такой же формы. И маленький шрам чуть ниже колена. Упала в детстве с велосипеда? Может, когда училась ездить на двухколесном. Или кто-то ее треснул? Подралась с братом, допустим. Хочу, чтобы она рассказала про этот шрам, но она не из тех, кто легко открывается. Не то что клиентки.

Между пальцами на ногах у нее почти нет места. Скатываю туалетную бумагу и прокладываю между ними. Мы не пользуемся губками, которые продаются в магазинах. Это халтура, если хотите знать мое мнение. Можно ведь просто вот так. Меньше мусора, меньше расходов.

Мое тело на взводе – я готова отскочить, если она вдруг дернется. Если встанет и начнет пихать меня в грудь. Она всегда так делала, когда я на нее работала. Ты ее сотрудница, ты на ее территории – значит, можно тебя пихать.

Я думала, она скажет: «Это ты обо мне всем растрезвонила, да? Думаешь, я дура? Думаешь, я не узна́ю, что ты про меня рассказываешь?»

Но я услышала другое – то, что мне твердили всегда.

Защищайся. Каждую секунду. Сколько лет прошло, а тело помнит. И пусть Мёрча нет в салоне – я слышу его голос прямо над ухом:

«Не гладь ее. Хлещи. Хлещи джебами. Толчок идет от ноги. Нога – вот где сила удара. Если гладишь, никто тебя не запомнит. Размажь ее».

Неважно, кто стоял на ринге. Я просто смотрела в точку, где сходятся ключицы. На эту ямочку между ними. Не отводила глаз. Нельзя ей показывать, что ты размышляешь или что-то просчитываешь. Не думай. Двигайся. Шаг в сторону, дыхание ровное, локти вверх.

Я смотрю на это место на шее Рейчел.

Мое тело всегда готово к бою, даже если никакого боя нет. Я не говорю об этом, но помню каждый поединок на ринге. Все до единого. В мельчайших деталях.

Я попадала легко. Ждала, пока под ноздрями проступит красное. Пока заплывет глаз. Мёрч всегда был рядом. Отвернется. Отойдет. Помню, на меня однажды прикрикнули: «Эй, ты там поласковее! От девочек мы этого ждем. Ха-ха-ха». Это был Тони, второй тренер. Мёрч не засмеялся. «Вали на хрен, Тони. Не лезь к моей девочке, не забивай ей голову. Она получше тех чучел, которые у тебя тренируются. Сам увидишь».

Мёрч рванул к двери и выпихнул лицо Тони наружу. Вернее, сначала лицо, а за ним кое-как вывалилось и всё остальное. Один толчок. Второй.

Мне была видна спина Мёрча. Тони вдруг вынырнул из его тени – так, чтобы я могла разглядеть его как следует. Выпятил свой тощий грудак. Ткнул пальцем в мою сторону. И сказал: «Я пришел посмотреть, как тебя вынесут на носилках. Рано или поздно так и будет. То-то я полюбуюсь. Ха-ха-ха».

Мёрч схватил его за шиворот и пришпилил к стене, как букашку. Руки-ноги задергались, затрепыхались. Ему было не вырваться. Центр тяжести внизу.

Мёрч орал.

«Глаза – сюда. – Он указал двумя пальцами, чуть согнутыми, почти как когти, на точку чуть ниже шеи, в самый центр, прямо под подбородком. – Смотри сюда. Так будет видно всё. Увидишь его ноги. Как двигается. Откуда пойдет на тебя. Смотри сюда. Всегда».

* * *

Хорошо, что я одна и Энни здесь нет. Девчонка до сих пор ее боится. Рейчел могла бы подойти, зажать ее в угол и выдать что-нибудь вроде: «Что, не вырвалась, да? Могла бы ту же хрень делать у меня. А, хотя нет. Я же тебя вышвырнула, не забыла?»

Перехожу к рукам Рейчел.

Пальцы у нее гибкие, отгибаются далеко назад. Особенно большие. Почти под прямым углом.

И она левша. На указательном пальце правой руки – шрам. Чтобы так порезаться, надо было держать штуку левой. Не помешал бы шов-другой, но она упрямая. Из тех, кто стиснет зубы и вытерпит всё что угодно.

Тут мы похожи. Больше, чем нам обеим хотелось бы.

Рейчел с тех пор, как зашла, не сказала мне и пары слов, но я знаю, как звучит ее голос. Отрывисто, жестко, ничего лишнего. Будь она боксером – вырубала бы тебя в первом раунде. «А чего тянуть?» – вот что она бы сказала.

Кожа на внутренней стороне запястья у нее очень нежная и красивая. Не знаю, почему я говорю о запястье так, будто это лицо – «красивое», – но когда смотришь на него, возникает то же чувство, что и при взгляде на лицо. Что-то в твоем глазу само так решает. Касаешься ее запястья – и хочется быть осторожной. И не понимаешь почему.

Никогда не видела у нее таких ногтей. Хочу спросить – зачем она здесь, к чему все это. Ее жизнь – собственный салон и брат. Впервые вижу ее за пределами салона. Она и выглядит как-то по-другому, но я не могу понять, в чем дело.

Ждем, пока ногти высохнут.

Не нужно ничего говорить. Не нужно заводить светскую беседу или изображать интерес. Не нужно пытаться ее расшевелить. Так хорошо, когда рядом человек, которому от тебя ничего не нужно.

Она открывает глаза. Моргает несколько раз. Скользит взглядом мимо меня и смотрит через дорогу, на парк. Люди могут смотреть на что-то во все глаза – и не видеть сути. Ее мысли где-то далеко – похожее случается и со мной, когда слух начинает фокусироваться на далеких звуках, а не на том, о чем говорят в салоне. Интересно, о ком она думает? Какие голоса слышит? И не орут ли они на нее?

Я не говорю, что мы закончили. Она и так в курсе.

Она идет со мной к стойке и сует мне десятку. Знает: наличные не оставляют следов. Мне не нужно никуда их вносить, не нужно ничего записывать. Никаких чеков.

Она могла бы сказать, что ничего не было. Что она здесь вообще никогда не появлялась.

Я тянусь за деньгами – и мне стыдно за то, как я это делаю. Жадный жест. Голодный. Я вся потная и мокрая.

Потом происходит странное. Я отвожу руку – а она вдруг протягивает свою, проводит по ней ладонью и касается моего пальца. Того, которого нет. Большим пальцем накрывает пустое место. Обхватывает то, что осталось – маленький круглый обрубок, – с нежностью, какой я в ней и заподозрить не могла, и улыбается мне. Мягко. По-доброму.

А потом уходит.

Не знаю почему, но я иду к двери и запираю ее, решив больше никого сегодня не впускать. Я подхожу к витрине и смотрю на улицу, на всё, что там есть. Чувствую, как губы расплываются в улыбке и где-то внутри меня разливается тепло. Как будто отпустило тугую пружину. Я понимаю: теперь я в безопасности. Я тянусь к своему пальцу, к месту, до которого она дотронулась. Сейчас так светло. Пожалуй, даже слишком. И я жду. Жду, когда ко мне придет темнота.