Я всегда чувствую время – и мне для этого не обязательно смотреть на часы. Достаточно взглянуть на улицу. Поток машин схлынул было, а теперь снова густеет. Перевожу взгляд на стену – на две стрелки. Одна поверх другой, слились в едином жесте. Похоже на средний палец.

Советую девчонкам перекусить, пока не начался наплыв.

– Давай, собирайся, – говорит Май, обращаясь к Ной. – Сестренка поведет тебя обедать. Праздновать. Первый рабочий день как-никак. – Она замечает, как у Энни вытягивается лицо. – И ты тоже, Энни. Вместе ее поведем.

Наверняка потащит их в забегаловку, где готовят тако, – она тут недалеко. Там миленько. Два столика у входа, еще несколько внутри. Но главное – маленький дворик, весь в цветах. Порции там крошечные – специально, чтобы люди просили добавку.

– Тебе что-нибудь принести? – спрашивает Май.

– У меня с собой, – отвечаю я.

Открываю журнал – делаю вид, что дико занята. Не хочу, чтобы они догадались, что меня тянет пойти с ними. Сама не знаю почему. А еще не знаю, почему не могу сказать такие простые слова: «я хочу с вами». Я так долго держала дистанцию, что не могу просто взять и отказаться от нее.

Они уходят.

Смотрю на следующую запись. Джанет.

Эта дамочка без ума от того салона в паре кварталов от нас – «Птичка-SPA». Там еще работают брат и сестра, семейный подряд. У Джанет лицо будто со страниц глянцевого журнала. Или из кино. Многие считают Джанет красоткой, но я бы с этим поспорила. Она не красивая, а привычная. Когда видишь чье-то лицо слишком часто, перестаешь в него всматриваться. Взгляду не за что зацепиться, он не задерживается ни на деталях, ни на их совокупности. Нечего впитывать, нечего сохранять в памяти, чтобы потом вспомнить: я видела такое, что аж дыхание перехватило.

Джанет привыкла притягивать внимание и удерживать его. Когда она говорит, у нее не кончаются слова. Фразы начинаются неспешно, петляют, кружат – и никогда не касаются сути. Она думает, что ей есть что сказать, поэтому-то на нее и смотрят, но через какое-то время собеседники начинают разглядывать что-то у нее за спиной или у себя под ногами. Они не слушают. Они просто пялятся. Она не видит разницы и принимает взгляды за внимание.

Джанет заполняет собой все пространство. Занимает место легко, не задумываясь. Заявляется к нам, носится по залу, учит меня, как улучшить заведение, где искать клиентов, что переделать.

Это она так помогает. «Помогать» – ее любимое слово. «Я просто хочу помочь». Больше похоже на тычки. Тык, тык, тык. Тыкай дальше, милая. Дотыкаешься.

Она вечно рассказывает, как здорово у них все устроено – там, в другом салоне. Как трудно там поймать окошко, поэтому она приходит к нам. Мы для нее запасной аэродром. Место, где нет очередей. Ай, пусть говорит что хочет. Может, там и рай на земле, но возвращается-то она к нам. И мы ее принимаем.

* * *

За окном кто-то стоит.

Смотрю на него. Он замер к нам спиной. Одежда рваная, грязная. Но держится с достоинством. Похож на профессора, честное слово. В тренче. Но вот кожа… Кожа на шее сзади вся обожжена солнцем. Спрятаться-то некуда.

Я как-то вынесла ему контейнер с остатками обеда. Он открыл, заглянул внутрь и сморщил нос: «Нет, пожалуй, не надо». В другой раз дала ему свежие фрукты в бумажном пакете. Он заглянул, увидел два яблока и банан и сказал: «Я ему передам», – будто работал секретарем на ресепшене собственного сознания.

Он оборачивается. Смотрит мне прямо в глаза. Я ничего не знаю о его жизни, но вижу неподдельную тоску. Достаю бутылку воды из нашего холодильника и несу ему.

Он откручивает крышку и пьет. Сама не знаю почему, но мне хочется сделать для него еще что-то.

Спрашиваю, не хочет ли он зайти. Говорю – у нас акция. Бесплатное бритье, бесплатный маникюр-педикюр.

Он мне верит. И заходит.

Велю ему сесть в белое кожаное кресло – наше сокровище. Цвет выбрать не предлагаю. Ногти у него длинные, желтые. Приношу пластиковый таз, он снимает ботинки и носки. Помыть, вытереть, подстричь, подпилить.

Потом он откидывается назад – как будто уже не в первый раз в салоне, – и я стригу ему бороду. Прохожусь по лицу бритвой.

Когда мы заканчиваем, он идет к двери. Оборачивается. Кланяется мне.

Один поклон.

Потом замечает мой недостающий палец. Улыбается и говорит, что у меня, видать, жесткий бизнес. Не спрашивает, что случилось, почему пальца нет. Просто принимает как есть, отмечает его отсутствие – и идет дальше.

Расскажи я девчонкам – ни за что бы не поверили. Май узнает – взбесится, скажет, что меня развели. И наверняка добавит: «Не, я тоже за то, чтобы брать клиентов с улицы, но таких, которые платят».

* * *

Резкие громкие хлопки бьют по ушам. Бах-бах-бах.

Не понимаю, что это и откуда, и думаю: ну вот и всё, да? Вот так все и кончится. Я одна. В салоне.

Смотрю на свое тело. Ищу дырки. Проверяю – не зацепило ли. Вроде бы стекла в окне и двери целы. Говорю себе: ты в безопасности. Всё нормально.

Ерунда.

Я выглядываю в окно – туда, откуда шел звук. Машина. Медленно ползет по улице. Видимо, пробило колесо. Останавливается на нашем углу, водитель в панике. Это девчонка, почти подросток. Выходит, видит спущенное колесо, озирается – ищет помощь.

Я смотрю на нее – и она, поймав мой взгляд, идет прямо к салону. Спрашивает, могу ли я ей помочь. Телефон она забыла дома.

Я подхожу к компьютеру, нахожу номера, предлагаю вызвать эвакуатор.

Она садится в кресло у моего столика. Грызет ногти, нервно смотрит по сторонам, нижняя губа дрожит.

Спрашиваю – может, кому-то позвонить? Папе, говорит. Они разговаривают по телефону. Сейчас он приедет, сообщает она.

Вспоминаю про бутылки с водой в холодильнике. Предлагаю ей – она берет. Выпивает залпом. Эту бутылку я отдавать не планировала. Она не клиентка. Но могла бы ей стать.

И в ответ ни слова благодарности. Она привыкла, что ей предлагают помощь. Это для нее само собой разумеется.

Мне не нравится, что она тут торчит, но не могу ее выгнать. Вот в чем минус работы в салоне. Любой может зайти к тебе с улицы – и ты обязана дать ему осмотреться. Даже если человека сюда занесло по ошибке. Это уже не тебе решать.

Иду к своему месту, перекладываю инструменты – делаю вид, что занята.

Слышу голос.

– Приветик!

Я уже знаю, кто это. Так здоровается только Джанет.

Докладывает мне о погоде. Пекло, пот ручьем. Я молчу.

Джанет косится на девицу с пробитым колесом, потом на меня. Она недовольна. Ей кажется, что я выбилась из графика и ей придется ждать еще час. Она всегда думает обо мне худшее. Таких людей трудно переубедить. Они видят тебя в черном цвете – и тут уж хрен отмоешься.

Показываю на кресло.

Едва Джанет садится, ее уже тянет высказаться о моем бизнесе и о том, как тут все устроено. Оглядывает меня с макушки до пят и спрашивает, не приходило ли нам в голову носить не только черное. Этот цвет, видите ли, какой-то безрадостный.

Мы носим черное, потому что сами так хотим. Я люблю одежду, которую можно просто натянуть и забыть о ней. Если где-то посадишь пятно, тебя это не парит.

Включаю наш плейлист под кодовым названием «Вали отсюда».

Прошу Джанет опустить ноги в пластиковую ванночку. Спрашиваю, устраивает ли температура. Похлопываю ее по левой ноге, и она подставляет ее мне для работы.

Джанет заливается соловьем про Реймонда. Сообщает, что это парень, который работает в том распрекрасном салоне. Тоже мне, открыла Америку. Советует заглянуть туда. Говорит, там хорошие люди. Ну да, как же.

Хочу, чтобы она уже заткнулась про них. Или хотя бы перестала нас сравнивать. Надоело слушать, как у них там всё классно. Шла бы тогда к ним и записывалась. Такое чувство, что она приходит сюда только затем, чтобы рассказывать мне, какая я плохая и неправильная, нахваливая других. Так часто ведут себя родители со своими детьми. Говорят об одном из них с гордостью и восторгом. Со стороны кажется, что в этом сплошной позитив и любовь, но на деле это хитрый способ унизить того, о ком молчат.

Я прикидываю, что сказать Джанет. Хочу, чтобы ее порвало. Потом улыбаюсь – потому что придумала. Говорю ей, что в салоне «Птичка-SPA» грибок, а хозяева молчат.

Она ахает, прижимает руку к груди. Ну прямо трагическая актриса.

Смотрю на ее пальцы. Надо признать – красивые, и работы тут будет мало, только лак нанести. Постукиваю по ногтю на большом пальце левой руки. Два раза. Легонько. Стукнешь один раз – человек не поймет, что ты хочешь сообщить что-то важное. Стукнешь три и больше – получится перебор: тебе перестанут доверять. С этим ногтем всё в полном порядке. Но я наклоняюсь к нему вплотную, щурюсь, затем отстраняюсь. Свожу брови вместе, но они не сходятся, и между ними собирается складка. Сжимаю губы, потом вытягиваю их в трубочку. И говорю ей, что вижу какой-то странный оттенок, которого я раньше не замечала.

Тебе бы провериться, добавляю.

* * *

Когда мы заканчиваем, я провожаю Джанет до двери и думаю – может, запереть? Потом вспоминаю про девчонку с пробитым колесом и ее отца, который должен скоро приехать. Оставляю как есть.

Смотрю сквозь стекло.

В паре шагов от салона – голубь, которого я утром подобрала на улице. Комок серых перьев у входа никуда не делся. Он мертв. Тут без вариантов. А рядом с ним наворачивает круги второй, живой голубь.

Голубиного языка я не знаю, но по этим кругам догадываюсь: тот, мертвый, что-то для него значил. Он чувствует, что между ними есть родство. Май вот так же кружит вокруг меня по полу каждый день.

Так я понимаю, что живая.