Запах лака слабеет. Запах говорит мне, где я. Как компас, указывающий на север. А когда я его не чувствую, я по нему скучаю. Если к чему-то слишком сильно привыкаешь, оно словно бы мертвеет. И ты начинаешь тосковать по прежнему ощущению новизны – потому что его больше нет. Единственный способ унять эту тоску – выйти на улицу и вернуться обратно.

Я стою у нашего окна. Чувствую солнце на лице и подставляю ему нос. Хотя не стоило бы. Нельзя портить лицо. У меня много веснушек на носу и щеках – они как пятнышки на перезрелом банане. Они возникают сами собой, буквально за ночь. Их всего двадцать пять. Я считала. Люблю вести учет.

Вокруг меня три голубя. Клюют что-то. Я не обращаю на них внимания. Корма у меня нет. Скоро они и сами это поймут.

Лезу в карман, листаю посты Мёрча. Опять эта его новенькая. Еще ни о чем не догадывается. Пока сияет улыбкой – все зубы видать, – но и ее выплюнут, когда придет время. Может, продержится долго – но чем дольше, тем больнее будет бросать. Если долго заниматься чем-то одним, забудешь, что ты еще умеешь. Сперва все тебя любят. А потом вдруг перестают.

Голубь подходит ближе, я поднимаю ногу, как для пинка, но пинать не собираюсь. Он не знает, что я не опасна. Просто видит движение – и инстинкт решает всё за него.

Он выпрыгивает на проезжую часть. Уворачивается от пары машин, замирает на трамвайных рельсах. Смотрю налево – трамвай летит прямо на него.

Дрянь такая. Даже не шелохнулся.

Моргаю – а серый комок перьев всё там же. Так я понимаю, что всё кончено.

Потом по нему проезжает машина. Еще одна. Голубь становится совсем плоским. Крови отсюда не разглядеть.

Еще машина.

Не знаю зачем, но я выбегаю на дорогу. Если мне и сигналят – не слышу. Стою и смотрю на голубя. Один бок рассечен. Рядом красный сгусток – будто он раздавил собой горсть малины. Перья бордово-серые. Лапки поджаты. Двумя пальцами беру его за лапку. Так и несу к бордюру. Но оставлять его тут – у нашей двери, на виду у клиентов, – не хочу. Снова поднимаю и кладу в просвет между нашим домом и соседним.

Не шевелится.

Она тоже не шевелилась. Та девчонка.

Я проверила канаты, пол. Моя соперница была широкоплечей и мощной, как каменная стена. Я оглядела зал – зрителей почти не было. На автобусной остановке и то больше народу наберется.

Рефери напомнил по традиции: всегда защищайтесь.

Я блокировала все удары. Вымотала ее. Она делала шесть шагов на мои три. Я прочитала все книги, которые дал мне Мёрч. Пересмотрела записи. Пробила. Она ушла от удара. Пробила снова. Она не ответила. Джеб, джеб, джеб. Бой можно выиграть одним джебом. Главное – контролируй дистанцию. Джеб.

Я попала. В голову.

Она упала на пол. И замерла. Я стояла над ней. Наготове. Она могла вскочить. Контратаковать. Но она не шевелилась. Что-то было не так. Тело скрючилось в неестественной позе, словно его сбросили с высоты.

Она не шевелилась.

* * *

Я глубоко вздыхаю.

Чувство такое, будто меня огрели по голове. Будто я на ринге и кто-то мне вмазал. Говорю себе: кто-нибудь другой разберется с этой дохлятиной. Мне надо возвращаться. Девочкам на корабле нужен капитан.

Воздух раскаленный. Выхлопы заполняют легкие. И я иду обратно к девочкам. Делаю еще один вдох. И радуюсь, что чувствую запах лака, – будто открыла флакончик и сунула в него нос.

Иду мыть руки. Беру мыло.

Ищу глазами привычные предметы, за которые можно уцепиться. Пересчитываю их. Пять кресел: четыре рабочих места и наше сокровище. Лосьоны, полотенца, воск, антисептик. Лаки – всё на месте.

Смотрю на девчонок и думаю: видели ли они, как я тащила голубя? Вряд ли. Они не таращатся на улицу так часто, как я, пока сидят тут. Работают или болтают друг с другом. Я не даю им скучать.

– Кто у нас следующий по записи? – спрашиваю я.

Надо двигаться дальше. Поглядывать на часы и не забывать про расписание.

– Никого не будет до двух, – говорит Май, стоя у нашего сокровища. У нее перед глазами нет ни журнала, ни компьютера – всё запомнила с одного взгляда.

– Надо заманить кого-нибудь с улицы, – командую я.

– И как это сделать? – спрашивает Ной.

Она уже сидит в кресле. Энни устроилась на столе спиной ко мне.

– Раздадим флаеры, – говорю я Ной. – Пройдемся по кофейням. Скажем, что у нас акция. Два по цене одного. Маникюр-педикюр. Если начнут мяться или отнекиваться – скажи: десять долларов. Спецпредложение.

Май – она уже рядом со мной – ноет:

– Жа-а-арко. А я в черном. Не хочу торчать на улице.

Снова поворачиваюсь к Ной.

– А ты? Что там с записями? Подтвердили? Сообщения оставила? Так мы тоже случайных клиенток цепляем. Они подруг приводят.

Перевожу взгляд на Май – надо же отреагировать на ее скулеж.

– На улице жарко. Ты права. Постой хоть десять минут, потом тебя кто-нибудь сменит.

Проверяю, включен ли воскоплав.

Сую Май пачку флаеров.

Слышу, как звонит телефон.

Через пару минут заходит женщина с коляской. Ей нужен только педикюр.

Девочки предлагают выбрать цвет. Ной говорит первой – один раз. Я уже собираюсь напомнить ей, что надо повторить просьбу, но меня опережает Энни. Только тогда женщина подходит к стеллажу с лаками. Я смотрю на Ной и показываю ей два пальца. Напоминаю: говорить надо дважды. Ну не слышат они с первого раза, не слышат.

Веду женщину к креслу.

Она представляется. Ее зовут Мэри. Под глазами – мешки и темные круги. Надо бы предложить ей процедуру для лица, но я ограничусь педикюром. Сколько лет прошло, а у меня в голове до сих пор звучит голос Рейчел: «Нельзя просто заглянуть человеку в лицо и сказать, какие ему нужны процедуры! Вот если клиентка сама об этом просит – тогда можешь что-нибудь предложить».

Прежде чем сесть, она достает ребенка из коляски и берет на руки. Говорит, его зовут Майкл. Садится в кресло, расстегивает кофточку и кормит его.

Бросаю взгляд на Май – она уже на улице. Ноет, но делает всё, что нужно. С ней всегда так.

Говорю Мэри, что надо отмочить ноги в ванночке.

Мэри погружает ступни в теплую воду. Вздыхает. Спрашивает, есть ли у меня дети.

И не дает мне и рта раскрыть.

Болтает дальше сама. Говорит, даже если бы и были, не факт, что ты бы их любила. Ребенок ведь вылезает из тебя и начинает свою жизнь. Это отдельный человек. Кажется, говорит она, что ты его непременно полюбишь, но бывает, что не чувствуешь ничего.

Она мне сразу нравится. Я ее понимаю.

Смотрю на ребенка – как он ест, как сосет ее грудь. Рот как ненасытная бездна. Наверняка орет без конца. И ты весь день пытаешься разобраться почему.

Руки, говорит Мэри, прямо отваливаются. Она совсем не высыпается. С подругами не видится. И по работе скучает.

Матерью может стать кто угодно, думаю я. Матерей полно, и никто им за это не платит. Похоже на пожизненную стажировку. Никогда не знаешь, правильно ли ты всё делаешь, зато всегда найдется тот, кто расскажет, где ты косячишь.

Здесь, в салоне, я делаю что хочу и зарабатываю сколько сама пожелаю. Всем, кто сюда приходит, я нужна, а когда мне становится слишком тошно, я выпроваживаю клиентов. Рабочий день заканчивается – и все они возвращаются туда, откуда пришли. А если кто не хочет уходить, могу и вытолкать.

Мэри рассказывает, что зарабатывала шестизначные суммы. И обожала свою работу.

Наверняка ребенок и такие деньжищи проест. В обеспеченных семьях дети часто вырастают лентяями. Еще и грохнуть тебя ради страховки могут. Или сдадут в дом престарелых в ожидании, когда же ты сам подохнешь и оставишь наследство, и ты будешь лежать там в луже дерьма и ссанья.

Я разминаю ей лодыжки и говорю, что детей у меня нет.

Повезло, отвечает Мэри. Я понимаю, о чем она, но не хочу сыпать ей соль на рану.

Проходит несколько минут, и она говорит, что ее муж, кажется, ей изменяет. Крутит шашни с няней. Они, наверное, развлекаются, пока она спит или когда вместе идут с ребенком в парк.

Мэри и не догадывается, что речь о ней, когда я говорю Ной на нашем языке:

– Скорее всего, так и есть.

Тон у меня такой, будто я просто прошу ее обзвонить клиентов и записать всех, кто откликнется.

Я выковыриваю грязь из-под ногтей на ногах Мэри и размазываю ее по ватному диску – как арахисовую пасту из банки.

Ной поднимает на меня глаза. Слушает. Потом отворачивается обратно к экрану. Ей не хочется в это лезть – у нее тоже ребенок, и тоже от чужого мужика. Не то чтобы тут было чего стыдиться – что заварила, то и расхлебывай. Кто знает, что он ей наговорил, что наобещал. Может, уверял, что никогда раньше такого не чувствовал. Или что его брак давно развалился.

Но так не бывает, правда.

Я зачерпываю скраб для тела пластиковой ложечкой и наношу Мэри на ноги. Купила его для салона, потому что баночка сулила «запах рая круглый год». Большинство скрабов обещают гладкую кожу – но рай, да еще круглый год? Вот что я точно подарила бы своим клиенткам.

Я не утешаю Мэри, хотя понимаю, что именно это ей и нужно. Наверняка у нее есть подруги, с которыми можно поболтать за ланчем, может, даже психотерапевт, – но подругам о таком не расскажешь. Не захочешь портить красивую картинку – общепринятое представление о счастье. Тем более что со временем твои подруги становятся и его подругами тоже. Значит, они уже не совсем твои. А психотерапевт просто строчит в блокноте. Лучше уж рассказать мне. Я ей никто. Так проще.

Кто я такая, чтобы рассуждать о ее муже и этой няне? Я никого из них не знаю.

Но я знаю людей.

И у них, как по мне, хорошо развито чутье. Если они чувствуют что-то неладное, скорее всего, это неспроста. Понимаю, фантазия тоже может разыграться. Но для Мэри ее чувства реальны. Даже банальны. А банальным становится то, что происходит слишком уж часто.

А еще я думаю: если в реальности что-то случается не так, как ты представляешь, значит, события, которые засели у тебя в голове, разворачиваются в какой-то другой вселенной. Вряд ли картинки, которые вспыхивают у нас в сознании, берутся ниоткуда. Они описывают то, что и впрямь происходит. Прямо сейчас. Либо в другой жизни, в другой вселенной, где-то еще. Мы никогда не ошибаемся.

Я спрашиваю Мэри, что она будет делать, если выяснится, что это правда.

Говорит, что почувствует облегчение. Просто от того, что она оказалась права.

Я беру цвет, который захотела Мэри. Тот, что она выбрала на стеллаже. Синий с блестками.

Май заходит с улицы. Я далеко, но все равно чувствую, как от нее разит летом – теплым, потным, липким.

Наклоняюсь, чтобы накрасить Мэри большой палец на ноге, и спрашиваю девчонок:

– Это только мне кажется или у нее пальцы на ногах прямо как на руках?

Поворачиваюсь к Ной и Энни, которые сидят за стойкой и о чем-то перешептываются, глядя в экран, – и они оценивающе смотрят на ступни Мэри.

Май подходит, встает у меня за спиной, делает вид, что дает указания, наклоняется к самому моему уху и говорит:

– Мать моя. Она ими, наверное, на пианино играть может.

– Леди и джентльмены. Леди и джентльмены. Сюда, сюда. Все смотрим на меня, – говорю я нарочито монотонным и скучным голосом, чтобы со стороны казалось, будто я тоже даю указания. – Прошу внимания. Знаете, что у меня тут?

Беру следующий палец – соседний с большим.

Ной и Энни улыбаются мне, глаза блестят – будто я сейчас достану кролика из шляпы.

– Ногоруки! – говорю я, сохраняя невозмутимый вид.

А вот Ной не выдерживает и хихикает.

Увы, Мэри не понимает нашего языка. Мало кто понимает. Мне ее жалко, если честно. Похоже, ей не хватает подруги. А ведь мы бы могли подружиться.

Мэри спрашивает, что я сейчас про нее сказала. Одергивает кофту, чтобы ребенок больше не присасывался. Ведет себя так, будто я подсмотрела что-то лишнее. Ее лицо захлопывается, словно дверь, вот только я уже вошла и осмотрелась.

Она думает, что я говорю о ней. Уверена в этом.

Отвечаю, что мы как раз обсуждали, как красиво смотрится цвет, который она выбрала. Просто идеально.

И мой взгляд скользит дальше.