Проходит еще десять минут.

В большинстве салонов тебя не станут ждать, если ты опаздываешь к своему времени. Возьмут кого-то с улицы. Или спишут с тебя полную стоимость за неявку. Но я люблю давать людям шанс.

Вода в пластиковом тазу остывает. А ведь я настроила идеальную, комфортную температуру. Пена оседает. Почти все пузырьки уже полопались. Перемешиваю воду рукой, взбиваю новые. Когда она придет, все должно быть пышным и свежим.

Марла.

Пытаюсь вспомнить, о чем мы разговаривали в прошлый раз. Лезть в журнал, проверять, не оставила ли я себе какие-нибудь пометки, неохота.

Слышу голос Марлы.

Он громкий и раздражающий. Меня слегка передергивает. Что бы Марла ни сказала, всегда кажется, будто она на тебя орет.

Марла входит. Ступает на наш пол и здоровается.

– Всё, что она говорит, как будто написано огроменными буквами, – заявляет Энни, закрывая за собой дверь уборной.

Я и не заметила, как она туда уходила.

Ной подхватывает:

– Спорим, мисс Капслок уверена, что говорит тихо.

– Ноль саморефлексии. Хотя зачем ей саморефлексия, – говорю я, пожимая плечами.

Прошу Марлу выбрать цвет. Повторяю просьбу еще раз – и она идет к стеллажу. Смотрю: пена получилась отличная. Опускаю правую руку в воду – проверяю. Не слишком холодная.

Спрашиваю Марлу, как дела.

Она отвечает, не оборачиваясь, что всё в порядке. И выбирает цвета. Оранжевый на ноги, бледно-розовый на руки. Подходит, скидывает туфли на каблуках, забирается в кресло. Ее ступни оказываются передо мной, и я замечаю кое-что на большом пальце ее левой ноги, сбоку.

Мозоль.

На прошлой неделе к нам заходил мужчина, записанный под именем Роджер. Вошел и принялся расхаживать по салону. Походка у него была странная. Он как-то по-дурацки выкидывал ноги в стороны – я решила, что он просто из тех, кто не умеет ходить быстро.

«Это что за чудо?» – спросила тогда Май.

«Склоните головы, – сказала я. – К нам пожаловал король».

Мы так говорим, когда заходит мужчина, которого раньше здесь не видели.

Он хотел спортивный педикюр. То есть без лака. Просто подстричь ногти, снять ороговевшую кожу, нанести масло для кутикулы, увлажнить. Нельзя просто сказать «педикюр без покрытия» – нужно обязательно добавить слово «спортивный». Потому что спорт – это для мужиков. Даже в собственном салоне, где я главная, мне приходится бить вполсилы. Сам факт, что я женщина, – это для них уже нокаут.

Я тогда подумала, что Энни управится минут за двадцать. Мы любим спортивные маникюры-педикюры. С ними проще – зашли-вышли, зашли-вышли. Никакого закрепителя, не надо выбирать цвет, не надо ждать, пока высохнет. И болтовни почти никакой.

Но вышло иначе.

Роджер принадлежит к тому типу людей, которые, что бы вы для них ни делали, обязательно найдут время влепить вам одну звезду в гугле. Ненавижу эту систему рейтингов. Можно годами работать на совесть, а потом одна подлая единица – и все летит к чертям. Лучше уж быть середнячком.

Довольные клиенты никогда не пишут отзывы. Пишут недовольные. Их вечно слышнее всего. Им до одури хочется высказаться. Пытаются зажать даже единственную жалкую звездочку – просто потому что могут. «Я бы поставила пятерку, но атмосфера как-то не зашла».

– Ай! – воскликнул вдруг Роджер. – Какого черта!

Я глянула на Энни – справляется ли. Она нервничала, руки у нее дрожали. Потом она посмотрела на меня и сказала: «У него тут мозоль». Я посоветовала: «Обходи ее». Согнула ладонь и нарисовала дугу в воздухе, показывая, как именно обогнуть волдырь.

Видимо, она только-только начала скрести ему ступни. Это я еще могла понять. Но сначала нужно прощупать – нет ли бугорков. Волдыри не всегда видно, зато на ощупь они чувствуются сразу.

Энни должна была спросить Роджера, нет ли у него проблемных мест, прежде чем браться за дело. Мол, колись, а то поздно будет! Но она не спросила.

Я подошла помочь Энни. Объяснила про волдырь, сказала, что ему стоило предупредить мастера, когда мы только начали.

Он решил, что я пытаюсь выставить его виноватым. Я объяснила еще раз.

Слушать он не стал. Выбрался из кресла, натянул сандалии. Поднялся, рванул дверь. Вышел, повернул налево, встал прямо перед нашим окном и показал нам два средних пальца – левой рукой и правой. Я представила, как эти его пальцы ломаются. Точь-в-точь скрюченные веточки. Хрустят в каждом суставе. Впрочем, смысл жеста от этого бы не изменился.

Мы все ответили тем же. Нас в салоне было трое – итого шесть средних пальцев. Численный перевес был явно не на его стороне. Он раздраженно вскинул руки и удалился.

Как только он вышел, я уставилась на замок. Подумала – может, подойти и запереть дверь? Всего на час. Этого времени хватит, наверное, чтобы он остыл.

Я боялась, что он вернется. Чтобы оставить последнее слово за собой.

* * *

Спрашиваю Марлу, есть ли у ее ног особенности, о которых мне стоит знать заранее. Она кивает, а я думаю о двух средних пальцах Роджера, которые тыкались в наше окно – как птицы, не понимающие, что перед ними стекло.

Бросаю быстрый взгляд на замок, потом смотрю на улицу – не идет ли кто к нашей двери. Три прыжка – и я до нее доберусь. Всего три прыжка.

Смотрю на часы.

Марла показывает мне большой палец на ноге. Левой. Ноготь врос и цепляет кожу под собой.

Марла ничего не говорит про мозоль. А она у нее не одна – по соседству еще две. Иногда люди просто не замечают, что у них появились мозоли. Особенно если они еще не лопнули. Выглядят они так, как будто чей-то крошечный рот надул маленький пузырь, но если присмотреться – никакого рта, конечно, нет. На вид они какие-то жалкие, кажется, ткни их разок – и сразу лопнут. Но на самом деле это довольно живучие твари. Присматриваюсь получше – внутри пузыря жидкость. Значит, появились всего несколько часов назад. Ловко обхожу мозоли и осторожно сдвигаю кутикулу.

Марла разворачивает телефон экраном ко мне и показывает младенца. На видео. Ребенку всего несколько дней от роду, а он уже, кажется, сыт этим миром по горло. Лежит, крепко сжав под подбородком крошечные кулачки, смотрит на людей вокруг, закатывает глаза и зажмуривается – будто больше не хочет никого видеть.

Марла понижает голос, чтобы слышала только я. Рассказывает, что это чей-то чужой ребенок. Люди часто фотографируют и снимают на видео своих младенцев, а потом выкладывают в сеть. Снимают совсем вплотную. Можно смотреть, как их одевают или как они просыпаются по утрам. Ее любимые – те, где малыша распеленывают, а он сладко потягивается после сна.

Она с нежностью улыбается, глядя в телефон. Листает дальше, находит еще одно видео, показывает мне. А я поддакиваю – мол, какой очаровательный ребенок.

У Марлы был выкидыш. Точнее, целых пять. Несколько месяцев назад она призналась, что последняя потеря далась ей тяжелее всего. Она проходила беременной три месяца. Дольше, чем в предыдущие разы. Врачи сказали, больше и пробовать не стоит.

Я никогда не мечтала о материнстве, но это не значит, что я не задумываюсь на эту тему и не пытаюсь представить, какая мать из меня бы получилась. Да отличная. Я всю жизнь была матерью самой себе. Говорила себе – все будет хорошо, ты справишься, ты все сможешь, нужно только рискнуть. Как-то раз я увидела на тротуаре детский велосипед. С тремя колесиками. Кто-то его выкинул. Мне захотелось забрать его домой, но зачем? Все равно на нем некому кататься.

И вдруг меня накрыла тоска. От того, что жизнь у нас одна и иногда в ней просто не суждено успеть всё. И в моей жизни, я это уже поняла, материнства не случится. Я горевала, как горюешь по тому, чего у тебя никогда не было и что ты даже не успела захотеть. Вот в чем разница между мной и Марлой. Она хотела детей, а ей говорили – перестань. Но желание от этого никуда не девается. Оно остается.

Сама не знаю, что на меня нашло. Может, расчувствовалась – Марла столько раз тут бывала, столько про себя рассказывала, что мне хочется как-то ей помочь. Обнадежить. Мне хочется, чтобы она и дальше хотела того, чего хочет. Пересказываю ей одну статью из журнала. Герой статьи – мужик. Ему пятьдесят один. Он всю жизнь считал так: ребенок появится, когда придет его время. И он появился.

Марла уточняет: а кому пятьдесят один, жене или ему?

Я мысленно возвращаюсь к той статье. На самом деле там было написано, что ему пятьдесят, а жене – пятьдесят один. И еще упоминалось, что они разводятся. И было неясно, кому он сделал ребенка – жене или какой-то другой женщине. Ребенок родился, но не факт, что у жены, поэтому пара развелась. Все трое – муж, жена, ребенок – существуют. Не факт, что они живут вместе, но какая разница? Что я тут вообще устроила? Подробный пересказ прочитанного, как на уроке литературы? Суть в том, что мужику пятьдесят, и у него появился ребенок.

Повторяю: ей пятьдесят один.

Май вечно прислушивается к моей болтовне с клиентками и подключается, когда чувствует, что я буксую. Подсказывает:

– Задвинь ей про мистера Пиклза. Ну, помнишь, ему было девяносто лет, когда он впервые стал папашей.

Я поворачиваюсь к Май и говорю:

– Но он же черепаха, – и смотрю на Марлу. Слушает ли она? Марла листает что-то в телефоне. Я добавляю: – А она – не черепаха.

– Ну, это как сказать. Ты посмотри, что на ней надето. – Май указывает подбородком на ее прикид. – Пекло на улице, середина лета, а она в кофте с длинными рукавами. Прямо панцирь. – Май слегка ухмыляется, довольная собственным остроумием. – И кожа на шее обвисшая.

– Она решит, что я чудовище, – предсказываю я, почему-то вдруг забеспокоившись о чувствах Марлы, – если сравню ее ситуацию с черепахой.

– Ну да. Но это же просто история. – Май поднимается из-за стойки. Подходит к стеллажу с лаками и говорит флакончикам: – Преподнеси ей это так: если она скажет – «Ну, это же черепаха», – ответь, что видишь в этом знак от Вселенной. Она решит, что это очень глубокомысленно. Людям вообще часто кажется, что мы тут изрекаем великие мудрости. Мы можем посоветовать им жрать дерьмо, и они поверят, что это полезно.

Она снимает с полки флакончик лака и прихватывает еще несколько. Тоже заметила, что они почти пустые, и сейчас пойдет доливать.

– Не знаю, – говорю я, прикидывая, как бы подбодрить Марлу. – Мистер Пиклз – самец. Мне кажется, ей хочется услышать то, что ей близко. Что-то про женский опыт. И яйца-то отложил не мистер Пиклз. А миссис Пиклз. Ей тоже девяносто лет?

– Нет. Но около того. Пятьдесят три.

– Ничего себе. – Хочется рассмеяться, но я держу лицо. Не хватало еще, чтобы Марла решила, что мы обсуждаем ее. Хотя именно это мы и делаем. – Даже черепахи – и те выбирают себе пару вдвое моложе!

Я соскребаю кожу с подошв Марлы. Аккуратно, стараясь не задеть мозоль. Пальцы на ногах у нее подергиваются. Под таким углом они похожи на шляпки маленьких грибов.

Смотрю на ее руки. Четыре пальца подпирают телефон снизу. Большой палец скользит по экрану снизу вверх – и так раза три, – а потом Марла кладет телефон себе на колени так, чтобы не было видно дисплей.

Смотрит на людную улицу. Там много всего, но я вижу – она замечает семьи. Мы всегда обращаем внимание на то, чего у нас нет. Марла смотрит на матерей с маленькими детьми на руках, в слингах, в колясках. И на молодую женщину, которая идет по улице совсем одна. У нее впереди еще столько возможностей. У нее еще есть выбор.

Мне становится грустно и вдруг хочется спрятать их всех от Марлы. Она говорит – то, что она этих детей не рожала, вовсе не значит, что они не ее. Это всё – ее дети. Каждый раз, видя младенца, она думает: он родился у хороших людей. Его любят. Все у него сложится. Пусть и не она его мать.

Иногда, когда люди рассказывают тебе что-то, не нужно ничего им отвечать. Не надо пытаться помочь. Важно просто дать им выговориться.

Сейчас как раз такой момент. А потом Марла вдруг спрашивает про Боба.

– Выкидыш, – подсказывает Май. – Банка на кухне. – И тут же отмахивается: – Нет, нет. Он тебя бросил. Сбежал с уборщицей. «Сбежал с уборщицей» – это нам на хорошие чаевые. Это клиентов разжалобит. А вот странности нам ни к чему. На них чаевых не заработаешь.

Я бормочу, что он преподаватель.

Марла смотрит на меня так, будто раскусила и все понимает про Боба. Я похлопываю ее по ноге – мол, давай вторую ступню. И она дает.

Марла замечает мой палец. Она не сводит с него глаз, и, хотя не пытается до меня дотронуться, чувство у меня такое, будто это случилось только что.