В салоне наступает затишье, а я этого не люблю. Появляется слишком много времени на мысли и безделье. Стою у двери, смотрю на улицу. Краем глаза замечаю – Май идет ко мне от нашего сокровища. Спрашивает:

– Всё нормально?

Пожимаю плечами.

– У тебя телефон все время жужжит. Кто названивает?

– Никто.

– Мне-то хоть не звезди, – произносит она тоном оскорбленного доверия. – Кто это?

– Мама, – быстро говорю я. Объяснять не надо. Она в курсе. – Денег хочет. Я же для нее только кошелек.

Май не лезет с расспросами. У нее свои заморочки с матерью. Той некуда деваться. Большинство детей вырастают, съезжают, встают на ноги – и у них это получается, потому что их родители могут позаботиться о себе сами. Но мать Май не такая. Май ухаживает за ней, потому что так положено.

Некоторые люди заводят детей, чтобы было кому за ними потом присматривать. Это проще, чем работать до последнего или нанимать сиделку. Пожизненная служба, оплаченная чувством вины. Пока ты пищишь и срыгиваешь – всё нормально, но стоит повзрослеть – и вот он, твой звездный час: пора обеспечивать родителей. Май и обеспечивает. А я – нет. Моей матери сколько ни давай – всё мало. Она всегда возвращается и высасывает всё до последней капли.

На этом мы закрываем тему. Я перевожу разговор в другое русло. Спрашиваю:

– Кто следующая?

– Марла.

Наша постоянная клиентка. Иду к своему рабочему месту – ближайшему к двери, – чтобы подготовиться, но делать уже ничего не нужно. Май обо всем позаботилась. Корзинка там, лосьоны и масла повернуты дозаторами ко мне.

Снова смотрю на часы.

Марла наверняка кружит в поисках парковки. Она заканчивает рано. Май напоминает:

– Не забудь рассказать ей что-нибудь про Боба. Ты в прошлый раз так и сделала. – Задумывается на секунду и добавляет: – А этим, с девичника, про Боба и слова не сказала. А мне интересно было, что ты выдумаешь.

И легонько дотрагивается до моей руки.

И я позволяю.

Чувствую, как черные волоски расступаются там, куда опустилась ее ладонь, а когда она убирает руку, на коже остается слабое тепло. Я вспоминаю, что жива и что у меня есть тело. И что у тела есть голос.

– Да нет смысла, – говорю я и касаюсь того же места. – Зачем постоянно его приплетать?

– Что-что? – голос Ной вклинивается между нами. – Кто такой Боб?

– Инструмент, – говорю я.

Любопытное, настороженное лицо Ной обмякает, будто я запустила в нее чем-то. Она захотела узнать меня поближе, а я не подпускаю к себе. Мне неловко, и я подбрасываю ей еще одну интригующую подробность.

– У меня проблем – выше крыши. Боб – тот еще гондон, но в их число он не входит.

Ной переводит взгляд на Май – вдруг та выдаст то, о чем молчу я.

Май говорит:

– Это ее мужик.

– Ух ты, не знала, что у тебя кто-то есть.

– Что тебя так удивляет?

– Просто она выглядит… – Ной косится на меня и тут же переводит взгляд на Май. – Так, как будто ей никто не нужен.

Май смеется и говорит мне:

– А ведь девчонка-то права. Один день с тобой проработала – и уже раскусила.

Поворачивается к Ной.

– Боб – свой. Он один из нас.

– А как вы с Бобом познакомились? – спрашивает меня Ной.

– Да, – подхватывает Май, – как познакомились? Расскажешь нам? А?

Я задумываюсь и говорю, глядя через дорогу на скамейку в парке:

– Это было там. – Вздергиваю подбородок, указываю в нужном направлении. – На той скамейке.

– Он босиком был, да? – Май многозначительно поигрывает бровями – подначивает меня.

– Ага, – подхватываю я, – а пальцы на ногах у него – просто загляденье.

– А зубы? Как тебе его зубы? – допытывается Май. Она уже у стойки, наклоняется поближе к Ной. – У нее пунктик насчет зубов. Обожает их.

– Прямо как подушечки жвачки.

– А, и еще… ха-ха-ха… – заливается Май. – У него на спине такая хреновина странная! Шишка такая с волосками, он ее братом-близнецом называет. Малыш Боб всегда при нем!

Мы смеемся.

Ной смотрит на Май, потом на меня и просит обиженно:

– Не издевайтесь надо мной.

Поворачивается к компьютеру и говорит в монитор:

– Здорово ведь, когда люди не одиноки. Если они сами этого хотят.

Когда она это произносит, я вдруг чувствую свой возраст. На меня еще смотрят, и я умею притягивать взгляды, но от прежней открытости мало что осталось.

Я выслушала, кажется, все мыслимые истории обо всех мыслимых проблемах. Необязательно переживать их самой. Клиентки каждый день садятся в мое кресло. В наше сокровище. На места вдоль стены. Рассказывают о том, через что я сама не проходила. И все это – правда. Вселенная, говорю я мысленно, я слышу твой голос в этих историях и усвоила урок.

– Мы не издеваемся над тобой, – мягко говорит Май, обращаясь к Ной. – Мы просто дурачимся.

Я пожимаю плечами.

– Боб ненастоящий. Это просто имя, которое я вворачиваю время от времени, чтобы поддержать разговор.

Ной смотрит мне в лицо, потом опускает взгляд куда-то в пол – в пустое место между нами. Кажется, хочет что-то сказать. Она молодая, еще верит в людей. Верит, что они в большинстве своем хорошие. Но попробуй скажи такое вслух тому, кого толком не знаешь.

Боб.

Ну и имечко, а? Сплошные кружочки, замкнутые в самих себе. Имя, которое легко запомнить и так же легко забыть. Буквы похожи на сиськи, или на глаза, или на открытый рот. На торопливый детский рисунок, который еще не успели раскрасить.

Я говорю Ной:

– Я про Боба чего только не выдумываю. Смотря какое настроение. То я замечаю у него в телефоне сообщения от каких-то людей, которых я в глаза не видела. То он поздно приходит домой. То выпивает лишнего. Боб развозит еду. Работает уборщиком. Водит грузовик. Клиенткам нравится, когда есть мужик, на которого можно пожаловаться.

– И что, это помогает?

– Да, они от меня отстают.

– Столько всего приходится запоминать.

– А что делать. Они не знают, как реагировать на одинокую женщину, которую всё устраивает. Говорят, это странно. Так уж люди устроены.

Я подношу руку к уху, прикладываю к нему кончики пальцев – чуть ниже мочки – и спрашиваю:

– Слышите?

Все молчат.

– Во-от. – Я довольно киваю. – Это называется душевный покой.

Продолжаю:

– Боб. Ну и херотень.

Отвожу взгляд от Ной. Она ловит каждое мое слово, и мне неловко за нее, за то, что ей так хочется узнать меня поближе. Смотрю на проезжающие мимо машины и говорю:

– Выбирайте уже цвет, черт вас дери. Вы на моей территории.

Если смотреть на нас снаружи, может показаться, что в салоне стоит полная тишина.

– Я безнадежный случай, да? – спрашиваю я Май. И, кажется, выдаю ей о себе больше, чем собиралась. – Разговорилась тут про этого Боба. Он интереснее и веселее любого живого человека.

– Ты просто боишься любви, – подмечает она. Мягко, без осуждения и без попытки что-то исправить. – Вот и всё.

Помолчав, Май добавляет:

– Так, у меня есть история про Боба, можешь пользоваться. – В ее голосе звучит предвкушение веселья. – Он взял и обрюхатил другую бабу, хотя тебе годами твердил, что не хочет детей.

– Не, не тянет на трагедию, – говорю я.

Ной предлагает свой вариант:

– Он обрюхатил другую, и у нее случился выкидыш. И вместо того, чтобы смыть плод в унитаз, он засунул его в стеклянную банку.

Понятия не имею, откуда у Ной такие фантазии.

– Ну ты даешь, – говорит Май. Она в восторге от того, что Ной придумала для Боба что-то небанальное. – Но это слишком уж нестандартно. А что, если…

– Это мерзко, – встреваю я, сама в ужасе от того, как легко это у меня выскочило.

– А что, если, – не унимается Май, подхватывая идею Ной, – он просто хранит его в банке у тебя на кухне?

– С чего бы? – спрашиваю я. – Чтобы каждый день на него смотреть?

– Слишком дико. Никто не поверит.

– А если он закопает его у тебя во дворе? Прямо в стеклянной банке?

– И что дальше?

– И каждый год вы вдвоем выкапываете его на день рождения, покупаете тортик и задуваете свечки.

– Это уже перебор. Нужно, чтобы было узнаваемо, – поучаю я. – А не чтобы людей тошнило от твоих выдумок.

– А что такого? Вы с Бобом сами по себе странненькие. Бывают же странные люди! Я к тому, что выдирать волоски, растущие на чужих лицах, – это тоже странно. Или салон, в котором только красят ногти. И всех зовут Сьюзен.

– Напомни-ка, – говорю я Май, – что я ей в прошлый раз про него задвигала?

– Про Гавайи, – коротко отвечает она, немного подумав. – Его там медуза ужалила.

– А я говорила, кем он работает?

– Преподавателем.

– И что преподает?

– Математику. Ты же всегда рассказываешь, что он преподает математику.

А, точно. Математику. Цифры и уравнения. В местной школе. Работает там давно. Обожает свое дело. Ученики от него без ума.

– Я говорила что-нибудь про детей?

– Нет.

– Уверена?

– Я помню. Ты признавалась, что боишься – вдруг он уйдет к какой-нибудь училке из школы. К кому-нибудь помоложе.

– Правда? – спрашиваю я, довольная своим умением сочинять на ходу – подстраиваться под ситуацию и разговор.

– Ага. По-моему, это было ржачно, – Май заливается смехом. – Ты еще такую серьезную мину состроила!

– Хорошо, что у меня нет таких проблем. В реальной жизни.

– Да забей, выбросишь все это из головы, как только она уйдет.

– А что говорить, если она про него спросит? Захочет узнать, переживаю ли я из-за него…

– Ну, можешь сказать, что он и правда свалил с кем-то, только нужен какой-нибудь неожиданный поворот.

– Типа… с ученицей?

– Не, неубедительно.

– С уборщицей…

– Вообще не парься насчет историй. Она все равно не спросит. Слишком зациклена на себе. Просто поддерживай разговор. Она с легкостью переведет тему на себя, дай только повод. Думает, что она жутко интересная.

– Нет, – обрываю я. – Она просто привыкла, что ее слушают.