Отсюда, из подсобки, я слышу, как в салон вливается компания женщин. Зал наполняется хихиканьем и голосами. Лиц мне не видно, и сколько их – я не знаю, но по звуку понятно: точно больше трех. Когда заходят двое, бывает тише – одна говорит, а другая слушает. А тут явно есть третья, потому что каждая реплика сопровождается чьим-то одобрительным «ага» и смешками. Я выхожу в зал и сразу паникую, потому что с этой компанией у меня мгновенно возникает проблема.

Я не могу их различить.

У меня всё хорошо со зрительным восприятием, я же все-таки профессионал – но, черт возьми, на них на всех надето одно и то же. Белые трикотажные платья и кремовые шлепанцы. Они не родственницы. Подруги. Вернее, подружки. Невеста и подружки невесты.

Одна говорит – она Лизи, с одной «з».

Другая говорит – она Лиззи, с двумя «з».

Лили.

Лу.

Май спрашивает:

– Слушай, может, это только мне кажется… но ты их вообще различаешь? – Я никак не реагирую, и она рявкает: – Эй, я с кем говорю!

Отвечаю:

– А не надо их различать. Просто делаем работу и выпроваживаем. Им нужно всё. Руки, ноги, лицо, волосы.

Окидываю их взглядом – руки, ноги, лицо, волосы – и пытаюсь на лету уловить хоть какие-то различия. Овал лица, состояние кожи. Походка, голос, повадки.

А ведь я знала, что нам нужна еще одна девочка в зал. На эту смену у меня стоит Нок, но уже полчаса прошло, а ее все нет. Не выходит по расписанию. Вообще не выходит.

Новенькая делать ногти пока не умеет. Словно подслушав мои мысли, Май кричит от стойки:

– Уже полчаса прошло, а Нок нет. Зачем ставить в расписание человека, который тупо не приходит? – Она делает паузу. – Если бы это была я, ты бы давно мне велела проваливать и не возвращаться.

– Просто поговори с ними, пусть выберут цвет. Пока определятся – минут пятнадцать пройдет.

Набираю Энни. Прошу быть через десять минут.

Май болтает с девичником, но при этом ухитряется бросить мне через зал:

– Ты еще ждешь Нок или всё – списала ее?

– У нее сейчас не лучший период, – говорю я, глядя на подружек невесты. Всё еще пытаюсь найти между ними различия.

– Хочешь, я заскочу к ней после смены? – спрашивает Май. – Просто проведать.

– Я сама.

– Не надо всё тащить на себе.

– Я сама.

Я вспоминаю то, что случилось недели две назад.

«Может, выдашь мне зарплату за пару месяцев вперед?» – попросила Нок тогда.

«Многовато за раз», – ответила я, помедлив.

«Да понимаю, – кивнула она. – Просто у меня сейчас туго с деньгами. Не тяну счета».

Ее бывший перестал платить алименты. Грозился объявить себя банкротом. Если доведет дело до конца – всё, пиши пропало. Денег не будет вообще. Так что я выдала ей зарплату. Выписала чек. И с тех пор она здесь не появлялась.

Я помню ее первый день.

Нок пришла с детьми. Двое малышей. Семь и пять лет, девочка и мальчик. Ей некуда было их деть. Ни родни, ни знакомых, чтобы присмотрели. Это только на один раз, сказала она.

Мы предложили усадить их в подсобке – с карандашами и бумагой, – но через две минуты они выскочили в зал.

Хотели быть рядом с матерью.

Дети умеют привлекать внимание. Из-за того, что они просто сидели у окна, прохожие заглядывали внутрь, махали. Мальчишка подходил к стеклу, прижимал к нему обе ладошки. Кто-нибудь постоянно останавливался, чтобы дать ему пять. А потом он начинал крутиться из стороны в сторону. Девочка пристраивалась рядом и делала то же самое.

Я так и не выбросила их рисунки.

А потом Нок стала приводить их с собой на каждую смену. Это как-то само собой вошло у нее в привычку, и я ничего ей не говорила. Им и правда некуда было деваться. Да и мне нравилось, что они тут крутятся. Семьи у меня нет. Хотя если подумать – у меня есть всё, что мне нужно. Правда, легче от этого не становится.

Я рассказала детям про океанариум. Там можно потрогать ската. «Страшно!» – сказал мальчишка. «А он не ударит током?» – спросила девочка. «Я не боюсь! – храбро ответила я. – Им удаляют жало, так что это безопасно».

«А не надо удалять, – возразил мальчик. – Надо изобрести такое устройство и… и… и приделать его к жалу… на самый кончик… чтобы скат не бил током».

Дети! Выдумывают идеи на ходу. Им еще никто не успел сказать: «Так не бывает», «Это невозможно», «С чего ты взял?». Я тоже так подумала, но промолчала. Не хотела становиться одним из таких голосов.

Когда работы не было, им нравилось нас красить – меня и девочек. Мы выстраивались в ряд, а они брали кисточку и раскрашивали нам веки, рисовали круги на щеках, обводили губы.

– Эй, она тут, – говорит мне Май.

Это наша резервная девочка, Энни. Добралась минут за десять. Тянет на себя стеклянную дверь, заходит в салон. Машет всем разом. На ней розовое летнее платье, и я многозначительно на него смотрю. Она понимает, о чем я думаю, и говорит:

– Да-да, форма у меня с собой.

Хлопает по сумке и исчезает.

Имя этой девочки – Энни – на нашем языке ничего не значит. Ее можно было бы назвать красивой, но она сутулится. Она чуть выше остальных в салоне, но рядом с нами ее рост совсем не бросается в глаза – из-за осанки. И еще: стоит мне на нее взглянуть, она тут же находит, за чем спрятаться. За мной, за другими девочками, за клиенткой, за стойкой, за букетом на столе.

– Сьюзен, – говорит мне Энни, косится на бейджик и ухмыляется. Переводит взгляд на Май и повторяет: – Сьюзен.

– Сьюзен, – эхом отзывается Май.

– Девочки, девочки, девочки. У нас полная запись, я правильно понимаю? – восторженно провозглашаю я всем, кто на смене. – Дела идут в гору!

Ору, как цирковой конферансье.

Мы смеемся. Наши имена лопаются, как пузыри в пластиковой ванночке, которую мы подставляем клиенткам.

* * *

Лиззи, Лизи, Лили, Лу. Невеста – та, которая Лиззи, а не Лизи. И, чтобы нам стало совсем уж весело, Лили и Лу – близнецы. Я первая срываюсь с места и веду Лиззи к стеллажу с лаками, показываю на воду для ног. Она знает, что делать.

Май берет Лизи.

Лу и Лили наперебой уступают друг другу – давай ты первая, нет, ты. После всех этих препирательств Энни берет одну из них.

Первой заговаривает Лиззи.

Спрашивает, кто тут выходит замуж. Она прекрасно знает кто, но хочет, чтобы ответ прозвучал во всеуслышанье. Ей нужна группа поддержки. Подружки невесты выкрикивают ее имя, и наши Сьюзен подхватывают.

Не знаю, почему я к ним не присоединяюсь.

Смотрю на Лизи и думаю – вдруг она на секунду решит, что это про нее: ведь ее имя звучит почти как имя невесты. Но она и бровью не ведет, и я понимаю: они без труда различают друг друга, потому что все между собой давно знакомы.

Лиззи решила, что у всех будет лак одного цвета. Светло-розовый. Начнем с ног – лак на ногах сохнет дольше, и испортить его проще простого. Потом перейдем к рукам. После этого – нитка и пинцет.

Лиззи заявляет, что не хочет воск – коже неприятно. Да и нитка, по ее мнению, точнее – ниткой лучше чувствуешь нужный угол. Я с ней согласна, но мне нужно, чтобы она осознала: это я даю ей то, чего она хочет.

Когда сразу соглашаешься, тебя не замечают. Я немного рассказываю про воск: как тепло приятно ложится на кожу, раскрывает поры у корня волоса, расслабляет естественным образом, так что когда выдергиваешь волосок, раздражение меньше. Я специально слегка упираюсь – чтобы ей показалось, будто я не хочу браться за нитку. И вот когда я все-таки соглашаюсь, она чувствует облегчение – и уверена, что я на ее стороне.

Когда закончу красить, передам флакончик Май. Та передаст Энни. К тому моменту, как Май вернет мне флакончик, ногти Лиззи будут готовы к покрытию.

Раз уж мы рассадили клиенток по креслам, больше мы их не гоняем туда-сюда. Им нужно всё и сразу, так что мы делаем всё на месте. Пересаживать – слишком долго. Любое движение – риск. Можно споткнуться, когда лак еще не успел высохнуть, – и начинай всё сначала. Зашли-вышли, зашли-вышли – вот всё, о чем я сейчас думаю.

Покрытие требует полной сосредоточенности. Лак кладем с крохотным отступом от кутикулы. Этот зазор необходим – чтобы ноготь отрастал аккуратно и красиво. Без зазора получается халтура. А халтурить я не собираюсь. Смотрю на ноготь, на его форму. На то, какую часть пальца он занимает. Нельзя просто шлепнуть жирную каплю. Так дольше сохнет, а снизу может просочиться воздух. Через пару дней вздуется пузырем. И вообще лить лак от души я не люблю. Расточительство.

У Лиззи, замечаю я, под большим пальцем ноги родинка – с мелкий камешек. Меня это слегка успокаивает. Как будто видишь берег вдалеке. Место, куда можно причалить. Деталь, по которой понимаешь: эта нога – ее и ничья больше.

Я всегда ищу то, чем люди отличаются друг от друга. Большинство предпочитает вписываться в стандарты, быть как все, походить на кого-то. Но только не я. Мне нравится дистанция. И то, что я оттуда вижу.

Бросаю взгляд на ее подруг – Лизи, Лили, Лу – и снова возвращаюсь к Лиззи. Ищу, что еще в ней не как у других.

Возле запястья – кожный нарост. На больших пальцах ног – пучки волосков. По-хорошему, их бы убрать, но она, похоже, их даже не замечает. Мало кто вообще задумывается об этой зоне. А может, она просто близорука. Третий палец на левой ноге длиннее большого. Совсем чуть-чуть. Хм. И, похоже, был одиннадцатый палец. Нащупываю какой-то бугорок – будто чего-то не хватает – и вижу заживший шрам. Некоторым людям дано больше, чем им реально нужно.

Я о шраме не спрашиваю.

Мой палец она не замечает. Чтобы его заметить, нужно смотреть на меня. А она с того самого момента, как вошла, толком на меня и не взглянула. Она знает, что я здесь, знает, чем я занимаюсь. Про остальных девочек тоже знает. Знает, какой цвет лака ей нужен, знает, что нужно ее подругам, знает, где сесть, где платить. Она замечает улицу за окном. Время на часах.

Но не меня.

Меня это не задевает. Иначе пришлось бы рассказывать о себе, о том, какая у меня жизнь за стенами салона. Семья, друзья. Не хочу об этом говорить. Хочу просто работать. Я крашу ей ногти, а когда она смотрит на мою макушку, просто опускаю голову ниже. Стоит поднять глаза – и она попытается втянуть меня в разговор. А так ее потребность поболтать закрывают подруги – те, кого она знает.

Я касаюсь ее пятки, и она дергает ногой. Значит, щекотно. Раздается смех, но смеется не Лиззи.

Я определяю источник смеха на слух.

Это Лизи. Ее смешит собственный большой палец на ноге. Когда Май тянется к нему, Лизи рефлекторно отдергивает ногу и извиняется. Потом ставит ее обратно, сжав зубы.

У Лу веснушки на ногах. Ей нравится желтый лак, но она хочет быть как все в компании. С тоской смотрит на флакончик с желтым лаком. Выбрать его не выберет, но просит Энни накрасить ноготь на пробу – взглянуть, как смотрится.

Когда Энни заканчивает с ее левым мизинцем – я тоже люблю показывать на мизинце, он маленький, лака уходит меньше, – Лу говорит, что, может, попросит этот цвет в следующий раз.

Переходим к нити.

У Лиззи две родинки на одной брови. Совсем крохотные. Вряд ли она сама их замечает. И вряд ли кто-то другой заметит. Еще одна – на подбородке, тоже маленькая.

Для нас, для Сьюзен, родинки – это важно. Мы читаем их как карты Таро. Возле губы – значит, болтушка. На веке – значит, проспишь полжизни: чтобы ее увидеть, глаз должен быть закрыт. Возле слезного канала – либо ты заставишь других плакать из-за тебя, либо сама будешь плакать из-за других. Иногда родинка есть с рождения, иногда появляется вдруг, ниоткуда. Я знаю одну женщину, которая свою-то родинку удалила, а через несколько лет у ее сына на лице, на том же месте, выскочила такая же. От них не сбежишь. Они выдают нам всё о тебе – хочешь ты того или нет. И мы знаем, что предначертано тебе судьбой.

Справа от меня Май работает в унисон со мной. Как будто мы – одно целое. Выбираем и дергаем волоски на одних и тех же участках. Интересно, что замечает она? Какие детали бросаются ей в глаза? Хочется подойти, встать рядом, увидеть то, что видит она, прочувствовать ее работу. Но передо мной – моя собственная задача.

Бросаю быстрый взгляд на Энни – она отстает на несколько шагов. Всё еще возится с пальцами ног. Давно пора перейти к рукам и, как мы, заняться лицом – убрать пушок. Может, придется подключиться, помочь ей ускориться.

С Лили я разделаюсь в два счета. Или это Лу? Не знаю. Решаю, что Лили – та, что сидит на моем рабочем месте. Бросаю на нее взгляд: большие пальцы рук выплясывают по экрану телефона. Смотрю на ее ноги – ногти отросли прилично. Не буду спрашивать, чего она хочет – подстричь или подпилить. Просто предложу подстричь.

Все они получают то, что просят, но это я проделываю всю работу: задаю наводящие вопросы – такие, чтобы они сами попросили то, что им действительно нужно. Я четко знаю их потребности – как те адвокаты из телевизора, одетые в дорогущие костюмы, заранее знают ответы свидетеля на трибуне. Я вытягиваю то, что мне и так известно. Вытягиваю.

* * *

Спрашиваю Лили, не подстричь ли ей ногти на ногах.

Лили сидит надо мной, разглядывает свои пальцы – сверху вниз. Ей кажется, они и так короткие.

Оттуда, где ты восседаешь, конечно, кажется, хочу сказать я, но сдерживаюсь. Пальцы как пальцы. Вместо этого предлагаю все-таки подстричь. Свожу кончик большого пальца левой руки с кончиком указательного и показываю ей, сколько хочу срезать – совсем чуть-чуть.

Лили не замечает недостающий палец. Видит только пространство, которое я создаю теми, что у меня есть.

Она кивает.

Я тоже киваю и срезаю ноготь. Смотрю, как срезанный кусочек падает на пол. Срезаю с нее еще девять таких же полумесяцев.

Пристраиваю ее пальцы – один за другим – туда, где раньше был мой. Хорошо, когда есть свободное место. Можно работать быстро, как на конвейере. А клиенты даже не понимают, как мне это удается.

У Лили на правом колене – участок сухой кожи. Она расчесала его до красноты. Я достаю из корзинки мазь и втираю.

На левой ноге, с внутренней стороны, – полоска волос, которую она пропустила. Значит, бреется сама, бритвой, и торопилась. Может, мыло попало в глаз и сквозь потоки воды из душа она просто ничего не разглядела.

Она не боится щекотки.

Руки у нее сильные – будто она работает ими целый день. Спрашиваю, чем она занимается. Говорит – на ресепшене сидит.

У того, кто целый день стучит по клавишам, сидя за столом, между пальцами скапливается жуткое напряжение. Я задерживаюсь подольше, массирую эти места, потом – костяшки и ту мягкую область, которая позволяет большому пальцу двигаться. Каждый раз, когда я перехожу к следующему пальцу, чтобы нанести лак, она напрягается, и я напоминаю ей, что надо расслабиться.

Ной, которая пока что лишь наблюдает за процессом, выносит бутылки с водой и раздает клиенткам. Я говорю Лили, что поставила ее бутылку на кресло.

Перехожу к Лу, которой все еще занимается Энни, и начинаю подпиливать ей ноготь на большом пальце. Ноготь короткий. Пилка вскрывает кожу, кожа лопается. Выступает кровь.

Я прошу прощения.

Энни смотрит с удивлением – не ожидала от меня такой детской ошибки. Делаю вид, что ничего страшного не случилось, хватаю спирт и ватный диск.

Лу морщится.

Краем глаза замечаю – Лиззи смотрит на парк через дорогу. Поворачиваю голову к ней, а она, похоже, видит не парк, а что-то за ним. Чувствуется, как шестеренки у нее в мозгу вертятся, крутятся, мысль бежит вперед – а взгляд намертво прикован к этой дали.

Так выглядит человек, который думает о будущем. Обо всей своей оставшейся жизни. Я вижу, как меняются ее глаза. Кажется, они стали больше, но нет. Это слезы. Когда такое происходит, ты не спрашиваешь, что стряслось. Ждешь, что человек сам скажет. Я отвожу взгляд и поворачиваюсь к Лу.

Я думала, в салоне будет шумно, как перед важным боем. Все орут, накручивают себя в преддверии главного момента. Мёрч мне говорил: «Бояться нечего. Когда ты выходишь туда, на ринг, – ты уже победила. Победила, потому что вышла». Я думаю – может, сказать что-то такое, выдать какую-нибудь жизненную мудрость, – но это не имело бы смысла ни для кого, кроме меня самой. Странная тишина. Слышно, что происходит снаружи. Трамвай. Протяжный и теплый гудок – так гудят только грузовики.

Звонит телефон.

Я чувствую, как сердце бьется в груди, словно изнутри меня клюет голубь. Значит, сегодня я кому-то нужна.