Энни начинала в салоне «Птичка-SPA». Это заведение Рейчел, я там раньше работала.

Ну и название – «Птичка-SPA»! Я бы ни за что не догадалась, что там делают ногти. Решила бы, что это для попугаев или что туда зачем-то приносят птичек и зверушек. Что это груминг-салон какой-нибудь. Впрочем, если честно, это не так уж далеко от истины.

Моя бывшая начальница больше всего ценила тех, кто умел быть попугаем. Правила были просты: смотри, что она делает, говори, что она говорит, повторяй раз за разом. Не вздумай проявлять характер. А не то она выбьет из тебя эту дурь в два счета.

У Рейчел есть брат Реймонд. Ее саму, кстати, называют Рей. И вместе они – Рей-Рей. Они всегда были неразлучной парочкой. Рейчел умела поставить себя так, что тебе хотелось быть на нее похожей. Заслужить ее уважение, ее любовь. Такая, в общем, старшая сестра – если она за тебя горой, ты чувствуешь себя в этом мире под защитой.

Реймонд тоже был окружен этой защитой. Даже если он ее не хотел – она у него была. По праву крови. Реймонду не нужно было ее заслуживать, как всем нам. Даже если Рейчел подпускала нас близко, мы не получали того же, что он. Конечно, она умела создать ощущение, что ты – член ее семьи. Но как только ты устраивалась работать в другое место, уходила в свободное плавание, она тут же выбрасывала тебя из головы. Ты переставала для нее существовать.

Май говорит – это всё в прошлом. Прости и забудь. Ей легко рассуждать. Она там никогда не работала.

– Они тебе не нужны, – напоминала она мне не раз.

Ненавижу чего-то хотеть. А хотеть, чтобы тебя любили, – хуже всего. Зависеть от чужой доброты, от чужой щедрости.

– У тебя теперь свое место.

– Ага, только мне приходится всё тянуть самой.

Я понимаю, что это неправда, но не извиняюсь, хотя Май и не ждет извинений.

– Так даже лучше, – говорит она.

Семья. Кровь – вот что такое семья. Всё еще связаны, всё еще вместе. Ты должна уйти из дома. Должна выплыть сама, без семьи.

Я и выплыла.

У меня яйца побольше, чем у Реймонда, если уж по правде. Как он сжимается рядом с сестрой, как прячет мягкое брюшко – прямо мокрица, не человек. Делает всё, что сестра ему скажет. Без вопросов. Вот же тряпка.

Но вот руки у него золотые, черт возьми. Такие узоры выводит на ногтях – залюбуешься. У нас тут ничего такого. Только база. Зашли-вышли, зашли-вышли.

Так вот, многие из девочек, которых я взяла к себе, начинали у Рейчел. Все они поначалу немного дерганые, вздрагивают от малейшего шума. Кто-то заходит в салон – и они на секунду замирают, потом встряхиваются, приходят в себя.

Приходится напоминать: вы больше не там. Здесь безопасно. Звонит телефон. Они подскакивают. Таращатся на него, будто он живой и вот-вот взорвется, осторожно тянут к нему руку – и вдруг понимают, что ничего не случилось, можно просто ответить. Им приходится каждый раз заново вытаскивать себя из того ада, в котором им пришлось работать.

Это Рейчел так выдрессировала моих девочек. Вечно плевалась замечаниями, швыряла вещи, когда злилась. Устраивала сцены. Со мной было точно так же. Она не умеет просто сказать, как правильно что-то делается. Ей непременно надо наорать на человека и перейти на личности. Ткнуть. Поддеть.

Если я копалась, она вопила: «Да что с тобой сегодня? Тебе что, все мозги отбили?» Если я слегка опаздывала на смену, говорила: «Что с ногами-то? Так раскорячилась ночью, что утром ходить не можешь?» И ей обязательно нужно было это еще и показать – она садилась на пол и раздвигала ноги. Прямо при клиентах. Те смотрели, не зная, куда деваться, а кое-кто и посмеивался.

Ну и что с того, если даже и так? Мое дело. Ей-то какая разница? Но я, конечно, молчала. Начнешь огрызаться, оправдываться – только раззадоришь. Рейчел обожает зрителей, и я не собиралась ей подыгрывать.

Как-то раз она мне выдала: «Что у тебя сегодня с лицом? Мне что, тебе нос выправить?» Вот тебе и женская солидарность. Носы у нас, между прочим, одинаковой формы. Но то, что мы похожи или приехали из одной страны, не делает нас родней. Мы далеко не все ладим друг с другом.

«Меня заботит только один человек, – говорила Рейчел. – Я сама. Я тебе не сестра. Не мать. Не родственница. Чем раньше ты это усвоишь, тем лучше для нас обеих. Ты работаешь тут, в этом зале, и ты сама по себе. Спасать тебя в случае чего я не собираюсь. Клиент недоволен? Твоя проблема. Сама разбирайся. Не знаешь, что делать? Я не прибегу и не сделаю за тебя. Показывать, как надо, тоже не стану».

Конечно, все это не касалось ее брата Реймонда.

Он вечно строит из себя беспомощного, прикидывается, будто всё ему дается с огромным трудом, – но если знаешь, какие у него чаевые, то ни на секунду не купишься на этот спектакль. И тратить время на жалость к нему тебе и в голову не придет. Он прекрасно знает, что делает. Прекрасно. Он всех разводит.

А уж если ты случайно бросала взгляд на ее брата, Рейчел тут же вскидывалась: «Нет-нет. Не пялься. Реймонд – дорогое удовольствие», – и шла поправлять ему рубашку. Рубашку она ему, кстати, велела носить на размер меньше, чтобы она обтягивала тело. А эта тупая груда мышц еще и скалилась.

Я ее знаю. Рейчел.

Она все это говорит и делает, чтобы мы запоминали, что к чему. Можно подумать, я когда-нибудь смогу забыть все то, что усвоила в дни, когда она бросала мне в лицо эти фразы. До сих пор щеки горят, стоит лишь вспомнить ее слова.

Когда я вожусь в салоне, ее голос звенит у меня в голове, подгоняет. «Чего сегодня так копаешься? Ночью тебя так умотали, что до сих пор еле ползаешь?» Еще и бедрами этак поводит для наглядности. Показывает в лицах, если до тебя вдруг не дошло, в каком смысле «умотали».

Я слышу этот голос, когда сама ору на девчонок. Знаю, что так неправильно. Это вообще на меня не похоже – орать на людей. Просто само собой вылетает. Штука в том, что это заразно, что ли. Меня прямо тянет обращаться с девчонками в стиле Рейчел, но это не мое. Вот, например, когда девчонки часто бегают в туалет. Случись такое в салоне «Птичка-SPA», Рейчел бы сказала: «Ты там что, говнобомбу сбросила? Подотрись нормально! А то я прямо отсюда вонь чую, подруга». А потом еще и демонстративно обмахивалась бы рукой.

Эта девка умела заставить тебя сгорать со стыда.

Она считывала тебя так, будто знала всю жизнь. Посмотрит, помолчит, усмехнется – и выдаст один из своих каверзных вопросов. Редко когда длиннее двух предложений.

Но, черт возьми… Хоть ненавидь ее, хоть люби – эта девка умела рассмешить. Пародии у нее были гениальные. Подмечала пару характерных черт клиентки и показывала ее, когда выдавалось затишье.

«Кто это? Ну-ка, угадайте, кто это?» – вопрошала она, садилась в клиентское кресло, выставляла палец ноги и выдавала что-нибудь вроде: «Так, милая моя! Займись вот этим вросшим ногтем. Сама-то я не могу, ты ж понимаешь. Ой, ну не парься насчет этой желтой хрени у меня на пятках. Просто срежь сухую кожу, как масло режешь. Ты ж без ума от моих ножек. Я их сроду не мыла, но ты от них тащишься, я знаю».

Мы и без подсказки знали, кого она показывает.

«Ох, бо-о-ожечки, – выдавала она, плюхаясь на рабочее место и прикладывая руку ко лбу, будто у нее жар, и жеманно растягивая гласные, – я просто не знаю, как мы все это вынесем. Частная школа, балет, фортепиано, домик на побережье, Гавайи, няня, три машины… – Она прижимала ладонь к груди и завершала патетически: – Мы прямо-таки с хлеба на воду перебиваемся».

И в этот раз угадать было не трудно. Все они – более или менее похожие на эти пародии – сидели перед нами. Платили за наш труд – за маникюр и педикюр, за наши лаки, за наше время.

Реймонд очень похож на сестру. Они из одного теста. Я знаю, что некоторые из моих Сьюзен с ним спали. Кто-то в этом признаётся, кто-то – ни в жизнь. У меня вообще такое чувство, что Реймонд перепробовал их всех. Но, как я уже сказала, это не мое дело.