Телефон вибрирует в кармане. Достаю, смотрю на экран. Пара слов и красная точка уведомления. Май замечает и спрашивает:

– Кто это?

Я ничего не отвечаю, прижимаю экран к себе и сую телефон обратно в карман.

Она знает: раз я не отвечаю – значит, надо отстать. И отстает. Говорит с тоской:

– А приятеля нашего питчера мы так и не записали.

– Сомневаюсь, что он бы согласился.

– Откуда ты знаешь? Мы даже не предложили.

– Чуйка.

– На чуйке бизнес не делают, – говорит она. – Надо спрашивать. В следующий раз спроси.

Я молчу.

Мы не на ринге. Это не бой, но Май умеет подать ситуацию так, что кажется, будто схватка вот-вот начнется и надо быть наготове. Я больше не вижусь с Мёрчем, но такое ощущение, будто в нее вселился его дух. Он иногда пишет или звонит, хочет поболтать о старых временах. Будь его воля, он бы и сейчас гонял меня на пробежки. Заставлял бы наматывать километры, стирать подошвы об асфальт.

И когда Май так говорит, я слышу голос Мёрча. Мы с Май делаем ногти, но суть та же. Он все еще рядом.

– Ты должна сама захотеть выйти. И думать надо своей головой, – настаивал он. – Когда ты на ринге, вокруг шумно. Все орут тебе, что делать. Джеб-кросс-хук, ударь так, уклонись эдак. Просто помни: они там, за канатами. А ты здесь, внутри. Не давай им сбить тебя с толку.

– У нас была всего одна клиентка с улицы, – говорит Май так, будто это полный провал.

– Забей, не парься, – отвечаю я, – до конца дня еще кто-нибудь зайдет.

Поворачиваюсь к Ной.

– Кто следующая? Кто у нас по записи?

Я и сама знаю кто, но хочу, чтобы Ной ответила мне так же быстро, как это имя всплывает у меня в голове. А она щелкает мышкой. Потом глаза у нее вспыхивают, как сигнальные лампочки. Говорит – компьютер завис. Я велю ей проверить журнал.

Она открывает страницу, ведет пальцем вниз, останавливается, поднимает глаза и сообщает:

– Алисса.

– Официантка, – уточняю я, освежая ее память, – из ресторана неподалеку.

– Из какого? – откликается Май. – На нашей улице их целая куча.

– Где лебедь на витрине.

– Там что, лебедей подают? – спрашивает Май, заканчивая наносить прозрачный закрепитель на ногти мисс Уход-за-собой. – Если нет – это тупой развод.

– У них утка вкусная.

– Утка – это не лебедь, – холодно замечает Май.

Проходит несколько минут, и Ной спрашивает:

– Ты сама-то туда ходила?

– Пару раз.

Ной и Май переглядываются. Молча. Стоит мне сказать хоть слово о себе – не о салоне, – девчонки тут же впитывают это как губка.

Я быстро добавляю:

– Чтобы их поддержать.

– Вместе с Бобом, да? – допытывается Май.

Я не отвечаю. Жду, пока Ной снова переведет взгляд на меня. Дожидаюсь – и говорю:

– Их официантки ходят к нам на маникюр. Мы записываем всё на их счет, а владелица расплачивается в конце месяца.

Ной не отводит от нас взгляда.

– И придет только она? Почему они не ходят все вместе?

– Только она, – говорю я. – У каждой свой график.

– Алисса, – повторяет Май, припоминая. – Это та девчонка, которая любит трепаться про свои знакомства в интернете?

Киваю.

Ной спрашивает:

– А вы сами пробовали?

Май медленно расплывается в улыбке, глядя на Ной, и когда улыбка становится совсем уж широкой, фиксирует ее на лице и поворачивается ко мне. Ждет.

– Зачем? – говорю я Ной таким голосом, будто только что отхлебнула воды, в которой отмокали ноги мисс Уход-за-собой. – В интернете почти все врут. Они либо женаты, либо уже с кем-то встречаются, либо держат целую скамейку запасных… И вообще – что у них за жизнь такая, если они не могут никого найти в реальности? Зачем лезть в интернет? Мне чужие объедки не нужны.

– Люди просто заняты. Может, не сложилось. Или они недавно переехали, – перечисляет Ной с надеждой в голосе.

– Или прячутся. Ты думаешь, что они свободны, потому что они тебе так сказали. Но уточнить-то не у кого, – отвечаю я.

И тут же понимаю: то, что я говорю, звучит слишком конкретно. Как будто я все это знаю на личном опыте. Но, кажется, Ной ничего такого не уловила.

– Май, а ты? – спрашивает она.

– У меня мать, – говорит та без выражения. – Она всех мигом отпугивает.

Мы смеемся.

– Да ты получила бы кучу откликов. Запросто, – подбадривает Ной, воодушевленная одними только перспективами.

– Ага, – соглашается Май. – Я бы, наверное, сломала им всю систему.

* * *

С предыдущего визита прошло две недели. Бровям официантки не помешала бы коррекция. На веке – отросшие мелкие волоски. Интересно, она их вообще замечает? Большинство людей – нет. Они не разглядывают свои лица так пристально. Если бы не начальница, она бы и облупившийся лак не заметила, а приходила бы раз в три месяца, не чаще.

Май подметает, протирает наше сокровище, убирает все инструменты. Мыло и лосьон, воду, полотенце.

Я встречаю официантку, спрашиваю, как у нее дела.

Меня передергивает, когда вспоминаю, как я раньше встречала клиентов. Просто бросала: «Вам чего?» Они застывали на месте, начинали озираться по сторонам, боясь за что-то зацепиться взглядом, и только потом осторожно смотрели на меня. Отвечали робко, с вопросительными интонациями: «Маникюр-педикюр?» или «А можно просто записаться?» Или натягивали вежливую улыбку, вжимали голову в плечи и говорили, что зайдут в другой раз. Иногда заходили. Чаще – нет.

Май сказала – когда я спрашиваю у людей, что им нужно, у меня такой голос, будто они меня бесят. Я и не подозревала. Думала, нормально говорю. Ну а что – пусть скажут, зачем пришли-то. Я мысли читать не умею. И гадать – увольте. Нельзя же просто посмотреть на человека и сказать, что ему надо то-то и то-то. Это, между прочим, невежливо.

Никогда не знаешь, как выглядишь со стороны, пока тебе не скажут правду. За это я и ценю Май. Она меня не боится. А я ведь и не хотела никому грубить. Май посоветовала встречать клиентов вопросом о них самих – пусть берут инициативу на себя. Чтобы мне не приходилось придумывать тему.

Официантка говорит, что всё хорошо.

Это может означать что угодно. Слишком размыто, не за что зацепиться. Но она и не бывает болтливой в начале сеанса. Она из тех, кого нужно разговорить. Зато потом – не остановишь. Просто работай, поглядывай на нее время от времени и кивай.

Я выжидаю немного.

Иногда люди приходят сюда за тишиной. У нас не играет ни радио, ни музыка. Мы любим тишину, любим работать в тишине. А иногда болтаем, смешим друг друга.

Хотя нет, музыку мы все-таки включаем – если хотим, чтобы клиенты ушли. Клубную. Какие-нибудь громкие бессмысленные биты – в общем, то, от чего начинает раскалываться голова. Например, если после маникюра прошел уже час (этого более чем достаточно), а клиентка, несмотря на наши заверения, что лак уже высох, говорит: ой нет, я еще посижу, на всякий случай.

А когда все идет хорошо, музыки нет. Только звонит телефон и позвякивают инструменты – как будто механизм в наручных часах. Тихо крутятся шестеренки.

Официантка протягивает мне правую руку. Я подношу кусачки к большому пальцу и щелкаю. Слежу, как срезанный ноготь падает на пол. Похож на лунный серп. Поднимаю глаза, показываю, сколько оставила. Она одобрительно кивает.

Она рассказывает мне про парня из интернета. Менеджер какой-то. Чем занимается – она сама толком не знает, но у него свой дом, двое детей. Был женат пятнадцать лет. Очень милый. Перезванивает. Час ехал, чтобы с ней увидеться. Показывает фотку на телефоне. Я вежливо улыбаюсь экрану. И говорю девочкам:

– С волосами у него негусто.

Май отвечает первой:

– А с деньжатами как?

Она полирует наши инструменты, поворачивает кусачки обратной стороной и пытается разглядеть в них свое отражение.

Готова поспорить, официантка умеет мастерски изображать интерес – есть он или нет. Наверняка она повторяет за человеком то, что он ей только что сказал, наклоняется ближе… Нетрудно это представить. Она подается вперед, вся такая заинтересованная, – а за этим ничего. Глаза распахнуты, рот растянут в улыбке, зубы один к одному, ровные, как клавиши пианино. Я видела, как она это делает, когда в салон однажды зашел курьер.

Май вдруг говорит:

– Необязательно много болтать. Можно просто хихикать – чем не флирт.

Причем говорит это так, будто считает, что мне позарез нужен этот урок. Не сомневаюсь, официантка тоже это умеет – на своей работе научилась. Она хихикает ободряюще, потому что хочет проявить интерес, а не потому что ей правда смешно.

По-моему, это фальшь. Нет, ну серьезно – как человек научится смешно шутить, если ты смеешься и над дурацкой шуткой?

– С твоим лицом это не прокатит, – подмечает Май, оценивающе глядя на меня. – Ты так смотришь, будто люди еще должны заслужить твой смех.

Я, наверное, слишком привыкла быть одна. Мне просто плевать. Хотя это приятно. Ну, когда на всё плевать. Может, людям стоит взять с меня пример? Глядишь, станут счастливее.

Я спрашиваю официантку, есть ли у этих отношений будущее.

– И деньги тебя не впечатляют, – продолжает Май, склонив голову набок. – Потому что у тебя свои есть.

Официантка что-то говорит, но я не слушаю.

Потому что она уже рассказывала ровно то же самое. И через пару месяцев будет рассказывать ровно то же самое. Она считает себя интересной, потому что ходит на свидания, затаскивает мужиков в постель, они начинают с ней встречаться, а потом все обрывается. Резко. Она вечно недоумевает, почему так происходит. И снова садится ко мне в кресло – с подробностями, которые я вытягиваю из нее, как зубы из десны.

– Так-так! – говорю я девочкам. – И… Дальше… Что же было дальше?

Официантка и не догадывается, что я ее передразниваю. Копирую ее манеру общаться с людьми. Иногда показываешь человеку, как он выглядит со стороны, – а он себя даже не узнает. Еще и посмеивается.

Я хочу, чтобы она болтала побольше, – тогда мне не придется. Пусть думает, что мне интересно, чем все закончилось. Хотя я все равно не могу уговорить ее на дополнительные услуги – сверх того, что оплачивает начальство. Того, кто приходит сам, можно раскрутить на большее. Но мы же не можем ей сказать: давай сделаем красные ногти или округлую форму – и тебя точно пригласят на свидание. У нее и так вечно кто-нибудь на примете.

Я поворачиваюсь к Май. Она обрабатывает мои инструменты – достает их из голубой жидкости, раскладывает на столе один за другим, вытирает насухо. Говорю, изображая участие:

– Надо бы ее с кем-нибудь свести.

– Хорошо, что у меня такой проблемы нет, – подмечает Май и приосанивается. – Меня все хотят.

– А чего тогда одна ходишь, – подкалываю я, – раз все тебя хотят?

Она тут же выпаливает:

– У меня есть для нее мужик на примете.

Как будто держит их где-то наготове специально для такого случая.

– Что за мужик?

– Мой папа, – отвечает она. – Он свободен.

Мы ржем, потому что мужик этот старый, как изюмина, которая завалилась под холодильник лет восемьдесят назад.

– Только вот он не умеет пользоваться мессенджерами, – напоминаю я. – Так что вряд ли у них сложится.

Я поворачиваюсь к официантке.

– Представляешь эту девочку на свиданиях? – спрашиваю я Май. – Ей же нечего сказать. Как заезженная пластинка. Но знаешь, может, все дело в предвкушении?

– В смысле? – подает голос Ной.

– Ну она же все время рассказывает про самое начало отношений. Когда они еще друг друга не знают. Одно и то же, раз за разом. А потом, когда все складывается и она его затаскивает в постель, выходит, что ей на самом деле нужно было именно предвкушение секса.

– Если мы ей кого-нибудь найдем, – задумчиво произносит Май, – она просто не поймет, что с ним делать. Это наверняка будет хороший парень. А в хорошем парне никакой драмы. Еще и пожалуется, что он скучный.

Добираюсь до пальца на левой руке официантки. Безымянного – того, на котором носят обручальное кольцо. Если есть что носить. А мне и не на чем – пальца-то нет. И я задерживаюсь, массирую ей сустав, вспоминаю, каково это – когда палец есть. Прижимаю свой большой палец к ее безымянному, очерчиваю круг. Как будто наколдовываю ей кольцо на это место.

Она опускает взгляд на мою руку. И замечает.

Я не скрываю то, чего нет. Наоборот – показываю то, что осталось. Мизинец и средний расходятся в разные стороны. Я знаю: ей хочется меня расспросить. Узнать про недостающий палец. Но она слишком воспитанная. А шрам-то не свежий. Я сама иногда забываю, что пальца нет. Живу так, будто он на месте. На работе это оказалось чем-то вроде суперспособности: он хотя бы не мешается. Больше места, чтобы пристроить палец клиентки – на руке или ноге – и аккуратно накрасить. Мы не путаемся друг у друга под руками.

Официантка что-то говорит.

Прошу повторить. Когда отключаешься от человека, не сразу возвращаешься обратно. Чувство такое, будто ты глубоко под водой: сперва слышишь только тихий гул – а потом всплываешь на поверхность. Заново учишься впускать в себя звуки, привыкаешь к тому, что вокруг.

Она говорит, у нее месячные и от вида крови ей грустно. Потому что кровь означает, что жизнь внутри нее так и не зародилась. И напоминает, что серьезных отношений у нее нет.

К этому мне нечего добавить.

Она говорит, что на работе постоянно видит влюбленные парочки на свиданиях. Лица у них светятся. Они тихо перешептываются. Она умеет отличать влюбленных от невлюбленных.

Я спрашиваю как.

Влюбленные ее не замечают. Когда она приносит еду и напитки или когда подходит узнать, не нужно ли им еще чего-нибудь. Иногда приходится уточнять по нескольку раз.

Она спрашивает, могу ли я это определить. Прямо здесь, в маникюрном салоне. Ну, что человек влюблен. Я на секунду задумываюсь.

Ну да, такие тут часто бывают. Прихорашиваются, наводят красоту и ждут, чтобы я сказала, как замечательно они выглядят. Иногда сами рассказывают о себе – стоит усадить их в кресло. Просто берут и с ходу всё вываливают.

Влюбленные – скучные, если честно. Но ей я этого не говорю.

Они все одинаковые. Все истории любви – как под копирку. Встретились – и всё. А вот разбитое сердце – это на годы, оно трещит по швам, вспыхивает и гаснет. Внутри зарождаются мириады вопросов, которые сперва изводят тебя, а потом разлетаются во все стороны, а ты всё пытаешься понять, почему и как все так вышло. У любви объяснения нет. А разбитое сердце не нужно доказывать. Ни у кого больше такого нет, и оно принадлежит только тебе. Оно навеки твое. Любовь, по правде говоря, штука ненадежная. Ты зависишь от другого человека – скажет ли он, что твои чувства взаимны? И даже если скажет – нельзя же залезть к нему в душу и проверить, правда ли это.

Официантка объявляет, что сегодня среда. Смотрит на меня пустым взглядом – нет, сквозь меня. Или я для нее просто стенка, от которой можно отбить мысль.

Хочу сказать: «Я знаю, как называется этот день недели», – но она вкладывает в это слово столько смысла, как будто других дней просто не существует.

Мне кажется, ей хочется рассказать еще что-то, и я спрашиваю про толпу в ресторане по средам вечером.

Думаю, не перейти ли к пальцам на ногах.

Потом вспоминаю, что ее начальница за педикюр не платит – можно ведь просто носить закрытую обувь. Руки – вот что важно, вот за что мне отстегивают деньги.

Поднимаю глаза и спрашиваю, выйдет ли она замуж, если этот парень – тот самый. Стараюсь, чтобы вопрос прозвучал так, будто я впервые его задаю.

Она отвечает, что все мечтают о двадцатилетних девчонках. Мужчины в двадцать, мужчины в сорок и мужчины в шестьдесят. Всем подавай двадцатилетних.

Я не спорю. И не поддакиваю. Давно усвоила: мое мнение никого не интересует. И чем меньше я скажу, тем приятнее ей будет вспоминать сегодняшний визит.

Она рассказывает, что он забрасывает ее сообщениями. Рассказывает и сияет, как ребенок, которому вот-вот разрешат задуть свечи на праздничном торте.

Я приношу лак, который она выбрала на нашей стойке. Прозрачный. В ресторане не любят, когда официантки красят ногти ярким. Только нейтральный – таково правило.

Она рассказывает про своего бывшего. Он тоже ей написывает. Вернее, прислал в чат ее имя. Три раза подряд. Официантка не знает, как это понимать и что с этим делать. Гадает – может, он все еще ее любит? Или думает о ней? Или скучает? Хочет вернуться? Или уже нашел себе кого-то.

Наверное, всё сразу, говорю я.

Я смотрю на палец, которого у меня нет. На самом деле я им даже горжусь и хочу поднимать его каждый раз, когда кто-то садится в мое кресло. Если у моего тела и есть свое сокровище, пусть им будет вот это пустое место, где раньше что-то было.