К тому моменту, когда гроза добирается до Ясеневых садов, церемония прощания уже в полном разгаре.

Меня пригласили на нее вместе со всеми, но я решила дождаться окончания у себя в комнате. Из окна спальни видно, как семья усопшей возвращается из дендрария, укрываясь под черными зонтами.

Издалека зонты похожи на черных жуков, ползущих через огороды. Родственники разговаривают друг с другом. Плачут. Обмениваются соболезнованиями.

Они вереницей тянутся к дому в ожидании поминальной трапезы. Я делаю глубокий вдох. Пора спускаться.

На мне то же самое платье-блузон, в котором мы летали в рощу. Я изо всех сил постаралась отчистить грязь, ополоснула шелковые перчатки в мыльной воде и повесила просушиться. Но, надев их, обнаруживаю, что они все еще влажные.

Затем я оглядываюсь на себя в зеркало, ютящееся в углу комнаты. Звезды милосердные, ну и зрелище… Сама себя не узнаю, Фи. Я вообще не похожа на ту идеальную маленькую девочку из начальной школы. Если бы наша мать меня сейчас видела, ее бы удар хватил.

Она бы разозлилась при виде моей простой одежды. Непременно спросила бы, почему я прячу волосы под платком – тот сейчас как следует затянут, его концы завязаны на затылке. А она бы предпочла, чтобы мои плотные черные кудри свободно ниспадали на плечи, и, наверное, упала бы в обморок, оценив их нынешнюю длину.

Я касаюсь зеркала рукой – и вздрагиваю: в дверь мелодично стучит маленький кулачок.

– Сэйка, это я, Иветта. Скоро ужин начнется. Фрэнк просит тебя спуститься.

– Сейчас приду, – откликаюсь я и бросаю короткий взгляд в окно. Процессия уже почти вся зашла в дом.

Что ж. Похоже, пора.

* * *

По всему дому парят желтые шары света, сотворенные Иветтой. Они покачиваются под потолком, как маленькие лампочки, угодившие в сети, плавают в воздухе, изредка сталкиваясь бочками, наполняют тусклым светом холл, где собрались родственники и друзья усопшей, все как один в черном. Разбившись на маленькие группки, они о чем-то беседуют.

Я с извинениями протискиваюсь сквозь толпу и добираюсь до гостиной. Фрэнк обнаруживается там – окруженный людьми, он о чем-то беседует с мужчиной в цилиндре и с моноклем. Они так увлечены разговором, что мне становится неловко их перебивать. Так что я приветствую гостей и интересуюсь, не нужно ли им что-нибудь. А затем сквозь гул всхлипов и разговоров до меня долетает… смех.

Вернее, хихиканье. Я направляюсь на звук – возле горящего камина на ковре расселись детишки, увлеченно кого-то слушающие. Мне не сразу удается понять, кто завладел их вниманием. Подойдя ближе, я обнаруживаю, что это Оли – дикарка, одетая в черное, устроилась на коленях перед камином; ее непослушные волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в две косы.

Она широко улыбается, глядя на маленького мальчика, сидящего ближе всех. Ласково щелкает его по носу и продолжает рассказ:

– …вот тогда мы и задули в трубы. Нужно было сниматься с якоря! Ведь начиналась война… – она произносит эти слова с абсолютно серьезным видом, и дети ловят каждое ее слово.

Я некоторое время стою, наблюдая, как Оли развлекает детей байкой про пиратов, и гадаю, не пиратствовала ли она сама. Ведь она провела в море достаточно времени. И только у пирата может быть столько татуировок. Наверное, именно поэтому она и готова пахать на износ. Или работать в разгар шторма. Она привыкла к пиратской жизни. И ругается она точь-в-точь как пират.

Мы не разговаривали с ней с самого утра. Я понимаю, что порядочно ее рассердила, так что могу понять, почему она теперь видеть меня не хочет.

– Сэйка, это ты? – кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь и вижу перед собой женщину в траурной вуали, которую она тут же приподнимает.

– Марионетта? – охаю я, округлив глаза. Это же наша подруга детства, Фи. Ну, как сказать подруга… я не видела ее с тех пор, как мы окончили школу.

Марионетта распахивает объятия, и не ответить ей было бы грубо.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Приехала на церемонию высадки праха Джулианны, – ее глаза покраснели и опухли, голос чуть охрип от рыданий. – Ты тоже здесь из-за нее?

Я моргаю. Вовсе не думала, кто эта безвременно усопшая. Фрэнк упоминал, что это «ведьма из города», но город-то большой. Кто же мог предположить, что она – моя знакомая?

– Ох, Марионетта, мне так жаль, – я снова обнимаю бывшую подругу, на этот раз от чистого сердца. – Я понятия не имела, что Джулианна умерла.

Марионетта кивает и промакивает глаза расшитым платком.

– Она слегла с какой-то болезнью и не смогла от нее оправиться. Все случилось так быстро… – Она осекается и смотрит на меня. – Если мне не изменяет память, Фиона ведь умерла точно так же? Она заболела, затем ей стало лучше, так ведь?

Грудь сдавливает до боли, но я нахожу силы улыбнуться.

– Да, все так. Она выздоровела, но через три года заболела снова и тихо скончалась.

Сама удивляюсь, как сумела рассказать о твоем уходе так спокойно и хладнокровно. Наверное, это как-то связано с тем, что я скорее умру, чем позволю Марионетте увидеть мои слезы.

– Ох, мне так жаль, Сэйка, – она гладит меня по руке, которую я поворачиваю, пытаясь скрыть пятна на шелковых перчатках. – Видишь, как оно вышло… судьба отняла старших сестер у нас обеих, – она сглатывает подступивший к горлу комок и отводит взгляд. – Как бы мне хотелось вернуться на насколько лет назад и как-нибудь избавить нас обеих от этой боли…

Я тяжело вздыхаю:

– Некоторые вещи – смерти, рождения – должны происходить естественным чередом. Лучше не вмешиваться в ход подобных вещей.

– Пожалуй, ты права, – Марионетта оглядывается на Оли. Та по-прежнему развлекает детишек. – Что скажешь про ту женщину? Она вся фиолетовая. И это что у нее, клыки?

– Клыки, да. Ее зовут Оливия. Она – ведьма, работающая в Ясеневых садах.

– Ведьма? – удивляется Марионетта.

– Ведьма-дикарка… – раздумчиво тяну я. Оли в этот момент сажает какую-то малышку себе на спину и катает по комнате, пока остальные дети стараются завоевать ее внимание. – И довольно умелая.

Краем глаза я замечаю, что Марионетта смотрит мне прямо в лицо.

– Так что ты сама тут делаешь? – спрашивает она. – Я слышала, ты отправилась в Известняковые горы после того, как покинула родительский дом.

«Покинула родительский дом»? Какой вежливый эвфемизм, однако.

– Я побывала во многих местах, но сейчас работаю здесь.

– Ого, – Марионетта хлопает ресницами. – А я честно предполагала после выпускного, что мы больше никогда не увидимся. Что ты отправишься в большой мир и будешь очаровывать своей музыкой огромные концертные залы. Или закатывать безумные роскошные вечеринки, как твоя мать.

– Вероятно, сложись обстоятельства иначе, все закончилось бы именно так. Но Фиона заболела. И это существенно изменило мою жизнь.

– Да я уж вижу, – кивает Марионетта. – Ты выглядишь… – она смотрит на мои грязные перчатки и помятое платье, – основательно попутешествовавшей.

Я пропускаю шпильку мимо ушей, потому что Фрэнк стаскивает с пианино в углу чехол и поднимает крышку. Белые клавиши поблескивают в свете огня камина.

– Сыграешь для нас что-нибудь, Сэйка? – просит Марионетта. – Как в старые добрые времена? Уверена, мужу Джулианны это понравится.

– Ну как я могу отказать?

В самом деле, Фи, разве можно?

Марионетта прокашливается, и я вспоминаю, каким пронзительным и зычным становится ее голос, когда ей нужно привлечь внимание.

– Внимание, дорогие родственники и драгоценные друзья! Давняя подруга Джулианны сейчас сыграет композицию в память о ней.

Кровь приливает к щекам, и я поспешно направляюсь к пианино. Устраиваюсь на сиденье. В комнате прибавляется народу, и разговоры становятся громче. А я почему-то резко вспоминаю о насмешках Оливии – та так и сидит возле камина и теперь вместе с детьми внимательно следит за мной.

Фрэнк, куда-то выходивший, возвращается в гостиную, следом за ним влетает стрекочущий желтый огонек, а затем – Мерри и Мороуз. Они по-прежнему раздеты по пояс, но приличия ради соизволили нацепить черные галстуки-бабочки и черные же штаны.

Марионетта протискивается к пианино, буквально таща за собой мужа и сына Джулианны. Потом выталкивает их вперед, поближе ко мне, торопливо поправляет сыну галстук.

– Сегодня вам выпала уникальнейшая возможность, – продолжает она громко. – Сэйка была первой ученицей в нашем классе. Она одна из лучших ведьм музыки во всем мире, – Марионетта поворачивается ко мне, и я чувствую, что вот-вот растекусь лужицей. – Начинай, когда будешь готова, – говорит она, явно имея в виду: «давай играй».

Я коротко оглядываюсь на Фрэнка, и он едва заметно кивает. Издалека он кажется неподвижной скалой в черном море скорбящих. Его присутствие действует успокаивающе, я прикрываю глаза.

И начинаю играть, в глубине души благодарная Фрэнку.

Я выбрала старинную балладу, игранную так часто, что могу отбарабанить ее, что называется, не приходя в сознание. Фрэнк же сказал: «Семья усопшей предпочитает классику», так что я, конечно, решила утешить их балладой о юном эльфе, желавшем заслужить любовь дочери жестокого короля. Бедняга выполнял одно невыполнимое поручение за другим, чтобы доказать, что достоин руки девушки, но в конце концов нашлось дело, оказавшееся ему не по плечу. Добиться расположения короля эльф не сумел, и тогда принцесса, полюбившая его, взяла инициативу в свои руки: убила родного отца и, освободившись от его власти, обвенчалась с избранником.

Это очень красивая история о невероятно крепкой романтической любви, и сейчас, когда стало известно, что мы хороним Джулианну, я еще больше уверяюсь, что не ошиблась в своем выборе. Джулианна всегда любила романтику.

Но первая же нота отчего-то оказывается совсем другой. Из-под моих пальцев льется какая-то другая мелодия.

Я понятия не имею, что это за пьеса, но продолжаю играть, позволяя пальцам плясать по клавишам так, как они сами считают нужным. И перед моим мысленным взором всплывает твое лицо, Фиона.

И наш с Марионеттой разговор почему-то снова звучит в ушах. Она так запросто говорила о тебе…

«Если мне не изменяет память, Фиона ведь умерла точно так же? Она заболела, затем ей стало лучше, так ведь?»

Пальцы молотят по клавишам, выплескивая бурлящий внутри гнев. Осколки моего разбитого сердца вылетают из груди, поражая всех присутствующих.

«Почувствуйте мою злость! – хочется орать мне. – Прочувствуйте мою боль!»

«Видишь, как оно вышло… судьба отняла старших сестер у нас обеих. Как бы мне хотелось вернуться на насколько лет назад и как-нибудь избавить нас обеих от этой боли…»

Марионетта не знает, куда заводят такие желания и как дорого обходятся попытки вернуть кого-то, Фи. И на самом деле никогда не хотела это сделать.

А я хочу. И уже делала. Ради тебя.

Твой голос звучит в ушах, как пронзительная музыка, сплетается с очередным минорным аккордом, прежде чем кануть во тьму.

«Что ты натворила, Сэйка? – спрашиваешь ты. – Что ты натворила?»

Сердцу тяжело в груди. С одной стороны, в душе разливается радость – я снова вижу тебя. Слышу твой голос. Но ты сердишься на меня, Фи.

Я смогла вернуть тебя, пусть и на мгновение. И с радостью сделала бы это снова. Я никогда не пожалею о том, что отдала собственную жизнь ради твоего исцеления. Я бы обошла этот мир босиком, ступая по осколкам стекла. Перетащила бы самый тяжелый корабль через пустыню, если бы ты снова встала рядом со мной. Живая.

И сейчас мы плачем вместе. Нет ничего в этом мире, Фиона, чего бы я не сделала ради тебя. И пока я дышу, ты никогда, никогда не превратишься в смутное воспоминание. Ты – моя сестра. И я сохраню тебя в себе. Навеки.

Из-под моих пальцев вырывается последний аккорд, и я зажимаю педаль, позволяя ему гулким эхом разлететься по гостиной.

Вокруг тихо. Даже слишком тихо. Наверное, стоило сыграть что-нибудь другое.

– Ох, мамочки, Сэйка, – Марионетта неожиданно сгребает меня в удушающе крепкие объятия.

Гостиная взрывается аплодисментами. На меня смотрят влажно блестящие глаза, со всех сторон раздаются одобрительные возгласы, заставляя замереть на месте. Ко мне подходит муж Джулианны – тот самый мужчина в цилиндре – и крепко жмет руку. Его глаза тоже полны слез.

– Спасибо вам. Вы… вы идеально передали все мои чувства.

Марионетта снова обнимает меня.

– Ты умудрилась отточить свой талант еще больше, – смеется она, смахивая слезы. – Лучшая ведьма музыки из всех, что я знаю! – громко говорит она и жестами подбивает толпу поаплодировать мне еще раз.

– Все желающие могут пройти в обеденный зал! – перекрывает гомон голос Фрэнка. – Ужин готов!

Гости, как стадо коров, медленно тянутся к выходу. Я ловлю взгляд Фрэнка, и тот кивает, одними губами шепча: «Отличная работа!»

И знаешь, Фи, отчего-то эта похвала пробирает меня сильнее, чем восторги целой толпы. Я оглядываюсь, высматривая среди гостей Оли. Мне думалось, что она сейчас найдется среди толпы детишек, выходящих из комнаты, расталкивая друг друга локтями, но я не вижу ее. Видимо, ускользнула, пока я играла.

Гости уходят, а я еще некоторое время сижу за пианино, задумчиво водя пальцами по клавишам.

Мне-то казалось, что я здорово напортачила. Послушала голос собственного сердца, а ведь изо всех сил старалась не поддаваться ему. Ждала, что Фрэнк придет в ярость. Ведь, наверное, эта пьеса звучала совершенно чудовищно.

Но именно так я себя и чувствовала. И хотела, чтобы и все, кто был в этой комнате, испытали то же самое. А сейчас, когда я выплеснула свои эмоции, мне стало в разы легче.

Дверь в гостиную снова открывается, пропуская Хильду – та одета в обсидианово-черное платье, сшитое целиком из кружев, сидящее идеально по фигуре. Сегодня у нее на губах алая помада, а седые волосы зачесаны назад, в толстую косу, перекинутую через плечо.

У нее в руках большая коробка.

– Ох, Хильда, позволь мне, – я подскакиваю и помогаю ей пристроить ношу поверх пианино. – Звезды милосердные, что там?

– Хочешь посмотреть? – улыбается она. Ее мутно-белый глаз поблескивает, отражая свет камина. Она убирает крышку, и стенки коробки раскладываются в стороны.

Это деревянный домик.

В нем два этажа. На одной из стен краска частично облупилась, обнажая бурую кирпичную кладку. Ставенки на верхнем этаже сломаны, а по черепице ползет плющ. Но домик совсем не выглядит заброшенным. Наоборот, обжитым и любимым.

А перед парадным крыльцом – две деревянные фигурки маленьких девочек, играющих в догонялки.

Я тянусь взять одну в руки.

– Не надо, – останавливает меня Хильда.

– Ой, прости.

– Давай я сначала объясню, – она берет одну из фигурок, позволяя мне рассмотреть нарисованное личико. У девочки оказывается красный бантик в волосах. – Это Джулианна.

Я опускаю глаза на вторую фигурку, пониже ростом и пошире.

– А это Марионетта, – и тут до меня неожиданно доходит, почему домик кажется таким знакомым.

– Это же дом их родителей!

– Это мой подарок скорбящим, – Хильда ставит фигурку Джулианны на место, рядом с Марионеттой, и теперь они снова догоняют друг друга. – Я изучаю материалы о тех, кто приезжает на церемонию, и готовлю для них памятный подарок. Обычно это самое дорогое воспоминание, объединяющее скорбящих с усопшими. В данном случае Марионетту и Джулианну объединяла любовь к дому, где прошло их детство. Так что я сделала его модель. И когда Марионетте будет грустно и захочется обнять Джулианну и почувствовать ее рядом, – Хильда передает мне фигурку, – она ее почувствует.

Я беру маленькую Джулианну в руки и охаю. Меня буквально захлестывает невероятная любовь, и даже сердцу становится тесно в груди. Кажется, чьи-то ласковые руки ложатся мне на плечи, а потом крепко обнимают, и кто-то целует меня в лоб. Эмоций становится слишком много, и я ставлю фигурку на место.

– Понимаешь теперь, почему я попросила тебя не трогать ее? – усмехается Хильда и запаковывает домик, поднимая боковины и возвращая на место крышку.

– Как… как вы это делаете? – я недоуменно хлопаю ресницами. Сердце все еще колотится. – Домик – это, безусловно, архитектурное заклинание, но то, что я только что чувствовала, – явно не оно…

– А это и не оно, – Хильда указывает на свой молочно-белый глаз. – Я не только читаю эмоции, я их еще и вижу. Потому и предпочитаю пережидать церемонии у себя в комнате. Когда все скорбящие собираются в одном месте, эмоций слишком много. Голова начинает раскалываться, – она машет рукой.

Я еще пару раз моргаю, никак не в силах сообразить.

– Но… как?

– Когда я встретилась с семьей Джулианны, их эмоции накрыли меня лавиной, как обычно. Но кое-чьи выбивались из общего потока, – Хильда постукивает по крышке. – Марионетта. Ее эмоции были глубокими и искренними. И воспоминание об их детских годах буквально встало у меня перед глазами. Так я и поняла, каким должен быть подарок.

Она поднимает коробку.

– Все люди – разные, и не всем требуются подарки. Но мне кажется, Марионетте он не помешает.

– А как вы смогли напитать фигурку любовью Джулианны?

– Это не ее. Это моя любовь.

Мы выходим из гостиной в холл. Я придерживаю коробку.

Из столовой слышатся разговоры, шорохи и лязг посуды.

– Марионетте не нужна любовь Джулианны. Ей просто надо знать, что ее любят. А это мне по силам.

Мы пристраиваем коробку на диванчик возле окна.

– Я не вхожу ни в какой ковен[2], – поясняет Хильда. – И уже очень давно. И из родных у меня почти никого не осталось. Так что, когда Фрэнк впервые предложил мне создавать подарки для скорбящих, я была несколько озадачена. Но когда стала наполнять эти подарки собственной любовью, поняла, почему он попросил меня именно об этом. Это помогает мне самой не меньше, чем скорбящим.

– Как это проницательно с его стороны, – замечаю я, наконец-то сообразив.

– Ты такая же, как я, – улыбается Хильда. – Сыгранная тобой пьеса напитала весь дом. Я прочувствовала ее даже у себя на четвертом этаже. Фрэнк ведь не просто так попросил тебя сыграть. Полагаю, теперь ты и сама понимаешь зачем.

Это открытие не предполагалось таким болезненным – но мне все равно больно. Как будто какой-то кукловод дергал меня за ниточки, заставляя плясать, как безмозглую марионетку. Фрэнк – великий мастер, умело подтолкнувший меня к исполнению его собственных тайных планов.

– Что ж, со своими эмоциями разбирайся сама, – поднимает брови Хильда. – И проследи, пожалуйста, чтобы Фрэнк забрал подарок. А то я, пожалуй, упаду в обморок сразу, как переступлю порог столовой.

– Конечно, – улыбаюсь я.

Хильда напоследок треплет меня по щеке и уходит. А я пристраиваюсь на диванчике, глядя в окно – дождь потихоньку стихает.

Дверь столовой открывается, и Фрэнк выходит в холл, явно ища что-то глазами. И, заметив меня и большую коробку, облегченно выдыхает.

– Слава небесам, а то я опасался, что Хильда не успеет доделать все вовремя. Гроза поутихла, да и трапеза подходит к концу… – Он умолкает, перехватив мой пристальный взгляд. – Сэйка, с тобой все в порядке?

– Забавно, что вы решили об этом спросить, – я смотрю ему прямо в глаза. – Разве вы еще не прочувствовали мои эмоции?

Ляпнула – и сама тут же пожалела, но если эти слова как-то и задели Фрэнка, то он не подает виду.

– На мой взгляд, твое сегодняшнее выступление было восхитительным. У тебя талант, и мне подумалось, что остальной мир тоже должен услышать твою игру. Прости. Я вовсе не хотел тебя оби…

Я крепко его обнимаю. Фрэнк застывает, неловко раскинув лапы, но затем расслабляется и обнимает в ответ, и я буквально тону в теплом рыжем мехе.

– Спасибо, – шепчу я и наконец-то прекращаю его душить – хотя, пожалуй, мне это и не по силам. – Увидимся завтра утром.

Распрощавшись, я ухожу к лестнице и, лишь поднявшись на ступени, позволяю себе украдкой обернуться. Фрэнк смотрит мне вслед, держа подарок Хильды так легко, будто тот ничего не весит.

– Доброй ночи, Сэйка.

Едва я успеваю вернуться к себе в комнату, как все переживания дня наваливаются разом. Я обессиленно падаю на кровать, зарываясь лицом в подушки. Наконец-то тихо. И дождь смолк, и ветер перестал колотить в окна…

И, кажется, до моих ушей сквозь эту тишину доносится протяжное пение струн.

Оли опять, да простят меня звезды, взяла в руки скрипку. И опять-таки на ночь глядя.

Но я невероятно устала. И как бы мне ни хотелось постучать в дверь и попросить ее умолкнуть, я остаюсь лежать.

* * *

Спустя несколько часов я подскакиваю от стука – дождь, подгоняемый ветром, снова колотит в окна. Кругом – кромешная тьма.

Потом снизу раздается оглушительный грохот, и весь дом содрогается.