Дорогой Джонатан!

Прости, что так долго никоим образом не давала о себе знать. Уверена, что девочки успели так вырасти, что при встрече и не узнаешь. Я не рассчитывала, что на все это уйдет столько времени, и уж точно не думала, что замкнусь в себе настолько сильно. Просто…

Больше ничего написать не получается. В конечном итоге я с раздражением рву письмо на клочки, и они белыми хлопьями оседают на столе. Я тяжело вздыхаю.

Да даже если бы я отправила это письмо твоему мужу, вряд ли бы он поверил, что оно и впрямь написано мной. Я не разговаривала с ним с самой твоей смерти, Фи. И если сейчас свяжусь с ним и попрошу приехать в Ясеневые сады и похоронить тебя… он вежливо, но откажется. Этот человек слишком сильно тебя любил и, конечно, безмерно уважает твое последнее желание.

После церемонии прощания он выкрал твой прах у наших родителей и прислал его мне, зная, как они из-за этого расстроятся. А еще он знал, – как, впрочем, и я, – как упрямо ты желала, чтобы именно мои руки предали тебя земле.

Хотя, если я напишу ему умоляющее письмо, он придет мне на выручку, словно рыцарь в сияющих доспехах.

Я роняю голову на руки. Да кого я обманываю, в самом деле?

Я и без того уже достаточно злоупотребила гостеприимством Фрэнка. Нужно просто собрать чемодан и оставить твой прах на прикроватной тумбочке.

В дверь стучит крохотный кулачок, и я узнаю жизнерадостную манеру Иветты.

– Сэйка, это я, – слышится сквозь дверь ее приглушенный голос. – Я не знала, спустишься ли ты к ужину, так что решила отнести его тебе наверх. Хильда также передала кусочек хлеба с корицей – ты вроде бы хотела его попробовать. Я оставлю поднос под дверью.

Мне так паршиво, что даже задорный тон Иветты кажется не таким уж бодрым. Я утираю заплаканные глаза и открываю дверь.

– О, ты встала, – улыбается фея.

– Спасибо, что принесла поесть, – я забираю поднос. – Мамочки, Иветта, какой он тяжелый! Не стоило так напрягаться ради меня.

Я ставлю поднос на стол, поверх вороха бумажек – моих неудачных попыток написать Джонатану, – стараясь прикрыть их от любопытных глаз феи.

– По-моему, ты сегодня ничего не ела, – замечает она. В самом деле, это так. – А еще я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, особенно после того, как… – Иветта осекается. – Ну, в общем, просто хотела, чтобы…

– Особенно после чего? – уточняю я.

Фея собирается что-то сказать, но, помедлив, закрывает рот. А потом начинает снова извиняющимся тоном:

– Фрэнк иногда бывает слишком прямолинейным. Но он хочет как лучше. И с ним очень здорово болтать о чем угодно. Он мне очень помог. Он всем нам очень помог. Просто хочу, чтобы ты это знала.

Слова Иветты выдергивают меня из болота самокопания. Я ведь так и проторчала в комнате весь день – было слишком стыдно смотреть в глаза остальным. Не стоило устраивать Фрэнку скандал в дендрарии.

– Ну, раз так, я непременно дам ему шанс. Спасибо, Иветта.

Личико феи озаряется. Она кивает и упархивает к двери, но у самого порога зависает. Я не успеваю понять, в чем дело, – Иветта тут же разворачивается, стремительно подлетает к моему лицу и обнимает за голову.

Тебя никогда не обнимала за лицо фея, Фи? Ее ведь по спине в ответ не похлопаешь! Разве кончиком пальца тихонько потрогать?

Иветта отстраняется и застенчиво на меня смотрит.

– Не торопись и поешь как следует. Увидимся утром.

С этими словами она вылетает в дверь – на этот раз с концами.

Я вздыхаю и смотрю на поднос с едой. Хильда приготовила рагу из картошки с луком-пореем. Стоит мне взять в руки ломтик хлебца, как в нос бьет сладкий, пряный запах. А под тарелкой обнаруживается припрятанная записка:

Извини, что расстроил. Честное слово, вовсе не хотел. Ты не обязана ничего делать – ни высаживать прах сестры, ни что-либо еще. Мы с радостью проведем церемонию до конца, даже если ты надумаешь уехать.

Но если ты пожелаешь остаться, комната к твоим услугам на любой требуемый срок. Мой дом – твой дом. Ты вольна принимать все решения самостоятельно, Сэйка. Собственно, в этом весь смысл Ясеневых садов.

Искренне раскаивающийся перед тобой,

Да твою ж мать. Кажется, я опять здорово напортачила, да, Фиона?

Я ужинаю в гордом одиночестве (рагу божественное, Фи, Хильда еще посыпала его зеленым лучком и укропом. Тебе бы наверняка понравилось) и выхожу в коридор.

Электричества до сих пор нет, так что темноту разгоняют свечи и несколько сияющих шаров. Я иду по коридору, на стенах – фотографии в рамочках: самые разные люди и существа.

Приглядевшись, нахожу Кайю, жену Фрэнка, с этими ее волнистыми рыжими волосами, струящимися по спине. Она то и дело встречается на групповых портретах. Кажется, на одном – ее семья. А другой снимок – школьных времен, и у Кайи на форме золотой значок в форме льва. Похоже, она училась в той школе на севере, приходящейся братской нашей с тобой. Это очень престижная школа, Фи. Но Фрэнк сказал, что Кайя в итоге стала всего лишь ведьмой-дикаркой. И не стала выбирать какое-то конкретное направление.

Затем мне попадается старая фотография – Кайя и Фрэнк на фоне дома, и в нем пока что всего три этажа. Они стоят у парадного крыльца, и Фрэнк обнимает ее, гордую и счастливую, за плечи.

Уже дойдя до самой лестницы, я замечаю, что обои у плинтуса пожелтели и слегка отошли. Опускаюсь на колени и приглядываюсь. Небольшое заклинание поможет им не отвали… нет. Нельзя. Нужно экономить магическую силу.

В этот момент половицы скрипят под чьими-то ногами, и я поднимаю глаза – в воздухе покачивается шляпа-котелок. В тусклом свете мне удается разглядеть полупрозрачный силуэт Фила.

– Добрый вечер, – я поднимаюсь на ноги. – Я ищу Фрэнка. Вы не знаете, где он?

Шляпа покачивается – призрак кивает. А затем уплывает вниз по темной лестнице. И вопреки здравому смыслу, Фи, я отправляюсь следом.

Мы спускаемся в темноте и оказываемся в тускло освещенном коридоре. Фил проскальзывает через столовую к еще одним массивным дверям. Те открываются – и передо мной предстает просторная библиотека.

Здесь горят свечи, дождик мягко постукивает в высокие окна. Вдоль стен теснятся стеллажи с книгами. Плотные шторы подвязаны, что позволяет заглянуть в мрачную, мокрую хмарь за стеклами.

Фрэнк сидит в высоком кресле с подлокотниками – уверена, оно было сделано на заказ. На коленях у него лежит книга, но, заметив нас, хозяин стаскивает с носа очки.

– Сэйка, Фил, – приветственно кивает он.

Призрак не заходит вместе со мной – лишь кивает на прощание и уплывает прочь.

– Добрый вечер, Фрэнк.

Тот откладывает книгу и, воспользовавшись паузой, забирает со столика чашку с чаем.

– Может, тоже хотите чашечку? – спрашивает он.

– Если вас не слишком затруднит, – я присаживаюсь в одно из темно-желтых кресел, расставленных по комнате.

Пока он наливает чай, я смотрю на дождь за окном. Затем Фрэнк протягивает мне чашку – я с благодарностью забираю ее – и усаживается на прежнее место.

– В Ясеневых садах льет не переставая, – я отхлебываю чай. Тот оказывается с лавандой – теплый и убаюкивающий.

– Здесь не всегда так было, – Фрэнк тоже переводит взгляд на окно. – Погода в последнее время слегка изменилась. Я… – он моргает. Снаружи доносится глухое ворчание грома. – Забыл, что хотел сказать.

– Все в порядке, – я ставлю чашку на столик. – Я хотела извиниться за сегодняшнее. Не стоило так истерично убегать из дендрария. И обижаться – вы ничем не заслужили подобного обращения. С тех пор, как я сюда приехала, вы относились ко мне с исключительной добротой.

– Я уже все сказал, Сэйка. Отправлять в последний путь кого-то – дело нелегкое. Даже представить себе не могу, каково это – разлучиться навеки с сестрой. Я сам не так давно пережил огромное потрясение, потеряв жену. И, боюсь, так и не отпустил ее до сих пор.

– А должны были? – спрашиваю я, и Фрэнк недоуменно изгибает бровь. – Она занимала в вашем сердце невероятное количество места, и отпустить ее – все равно что вырвать из него огромный кусок.

Фрэнк удивленно улыбается.

– Пожалуй, ты права. Значит, вот как ты воспринимаешь свою сестру?

Я невольно улыбаюсь уголком рта и тут же пытаюсь скрыть эту улыбку, отхлебывая чаю.

– Иногда я разговариваю с ней. Будто она до сих пор здесь. Как часть меня.

– И помогает?

– Не уверена, что это так называется, – я моргаю, подбирая нужное слово. – Скорее, утешает. Как будто она не ушла на самом деле.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

Я поднимаю глаза – Фрэнк смотрит на портрет Кайи, стоящий на книжной полке.

– После смерти жены воспоминания о ней преследовали меня всюду, куда бы я ни отправился. В нашей спальне. В саду, в дендрарии. И ее присутствие – пусть и воображаемое – помогло мне выстоять в эти трудные времена. – Он отпивает из чашки. – Как бы там ни было, скорбь бьет по каждому из нас.

В окно ударяет порыв ветра, дождь стучит по стеклу. Вода просачивается сквозь щели по бокам рамы и капает на синий плюшевый ковер.

– Да чтоб их, эти рамы, – бормочет Фрэнк, вставая. Ухватив полотенце с соседнего подоконника, он прикладывает его к щели. – Протекают и протекают. Я думал, Оли уже починила их.

Я смотрю, как он промокает воду полотенцем – оно становится сырым мгновенно, – и мучаюсь совестью. У меня ведь есть магия, а я берегу ее для себя. От одного заклинания меня не убудет. Так что я глубоко вдыхаю и потихоньку вытаскиваю из сапога палочку. И шепчу так, чтобы Фрэнк меня не услышал:

Кулон на шее нагревается, и палочка выплевывает сгусток света. Фрэнк вздрагивает от неожиданности и отходит на шаг. На наших глазах щели исчезают сами по себе. Вода перестает капать.

– Ох, большое спасибо, – Фрэнк возвращается в кресло. – А я думал, ты – ведьма музыки.

– Это и впрямь так. – Я убираю палочку подальше в сапог. – На самом деле, все ведьмы – урожденные дикарки, потому что у нас всех есть способность зачаровывать естественные материи. А в школу мы отправляемся углубленно изучать какое-то конкретное направление – музыку, архитектуру… – Я задумчиво умолкаю. – А ведь Кайя, ваша жена, не стала выбирать направление. Она всегда хотела быть ведьмой-дикаркой? Не мечтала отточить свой дар и стать специалисткой в какой-то области?

Фрэнк выглядит несколько озадаченным.

– Честно говоря, не знаю, что тебе ответить. Я никогда ее об этом не спрашивал, – он поглаживает мохнатый подбородок. – По-моему, ей доставляло удовольствие изучать все подряд – что заинтересовало, то и в приоритете. Вот понравилась ей мысль о том, чтобы неведьмы могли использовать чары через заклинания и зелья, и она исследовала эту тему. – Фрэнк вздыхает. – Ее привлекла идея организовать всем равные условия, как, допустим, в дендрарии. Неважно, кто ты, ведьма ты или нет, но здесь тебе всегда рады.

Я отхлебываю чаю и некоторое время гоняю его во рту, раздумывая над словами Фрэнка.

– А вы сами верите, что от природы мы все равны?

– Полагаю, стоило бы сказать, что да. Но все мы знаем, как несправедливо устроена жизнь, да? – Фрэнк одним глотком допивает чай и смотрит в опустевшую чашку. – Я – единственный в своем роде, Сэйка. Ни разу не встречал никого похожего на меня. И мне всегда было интересно, для чего такое существо, как я, могло появиться на свет, – он отрешенно улыбается. – А потом я нашел смысл своего существования – в Кайе, в Ясеневых садах. Так что, наверное, я появился на свет, чтобы любить. Это – единственное занятие, получающееся у меня само собой.

Я обхватываю полупустую чашку покрепче.

– А у меня, кажется, не осталось ничего, что можно любить. – Признание словно сбрасывает меня в бездну или швыряет в разъяренное море, но спокойный голос Фрэнка вытаскивает меня обратно:

– Непременно все изменится. И ты снова научишься любить людей, вещи, еду. Даже то пианино, на котором так здорово играешь. Ты и его сможешь полюбить снова.

Я сглатываю подступивший к горлу комок.

– Как? У меня внутри ни для чего нет места. Она по-прежнему со мной – в моем разуме. В моем сердце. Но этого недостаточно. Я хочу ее слышать. Видеть. Смеяться с ней вместе, – я раздраженно мотаю головой, пытаясь отогнать непрошеные слезы, и украдкой вытираю их, пока Фрэнк не заметил. – Захоронить ее прах тоже хочу, просто… сама не понимаю, что со мной творится.

Некоторое время мы сидим молча, затем Фрэнк поднимается, чтобы налить себе еще чаю.

– Ты собираешься уехать? Мы проведем церемонию сами, если ты решительно отказываешься присутствовать.

– Я получила вашу записку.

Не знаю, что и сказать, Фи. И более того, кажется, я устала. С тех пор, как я приехала в Ясеневые сады, не оставляет ощущение, словно жизнь резко затормозила и заставила меня признать наконец твою смерть. Больше нет никаких приключений или изнурительных походов, которые помогли бы отвлечься. Поэтому ты попросила меня отвезти тебя сюда, Фи? Знала, что твоя смерть выбьет у меня из-под ног всякую почву, а в Ясеневых садах я наконец-то смогу хоть немного заземлиться?

Путь домой, к родителям, закрыт, а возвращаться к Джонатану и вашим девочкам слишком стыдно.

Мне вообще некуда идти.

Фрэнк отхлебывает из чашки, вежливо делая вид, что не замечает повисшей паузы.

– Должен заметить, у меня есть предложение на случай, если ты захочешь остаться.

– Предложение? – я вытираю глаза.

– Мне очень не хватает еще одной пары рук. Иветта – наш штатный повар, она отвечает за церемониальные трапезы. Мерри работает в саду, Мороуз продает урожай. За ремонт дома в основном отвечает Хильда, а Оли – за прочие мелочи, и в доме, и в дендрарии. Но, как ты и сама прекрасно видишь… – он указывает на то самое окно, которое я только что заколдовала. Оно снова начинает протекать. – …Дополнительная помощь мне не помешает.

– Вам нужен кто-то, кто сможет нормально работать. А я – простая ведьма музыки.

– Тебя можно охарактеризовать многими словами, но «простой» в этом списке не будет, мисс Сэйка, – усмехается Фрэнк. – Твоя вчерашняя игра меня невероятно тронула. Я чувствовал, как Кайя обнимает меня. И слышал ее голос. И все это – без единого заклинания.

– Вы мне просто льстите, чтобы я согласилась поработать, – улыбаюсь я, и Фрэнк смеется, похлопывая себя по колену.

– Как я уже говорил, большой оклад предложить не могу, а вот крышу над головой… – Он смотрит на меня. – Хочешь поработать в Ясеневых садах, Сэйка? По крайней мере, до тех пор, пока не наберешься храбрости высадить прах сестры. Или до тех пор, пока тебя не позовет в дорогу следующее большое приключение. Неважно, что из этого произойдет раньше.

Я моргаю, огорошенная такой формулировкой, и неуверенно отвечаю:

– Это надо как следует обдумать. Не возражаете, если я возьму паузу до завтра и отвечу утром?

Фрэнк с улыбкой поднимается с кресла и забирает опустевшие чашки.

– Безусловно. Иначе и быть не может.

* * *

Тем же вечером, поднявшись наверх, я зажигаю несколько свечей и расставляю вокруг ванны на изогнутых ножках. На стеллажах – баночки с фиолетовыми лепестками. Я открываю одну – нос приятно щекочет аромат лаванды – и сыплю горсточку в воду.

Затем запускаю ногу в теплую воду и едва не плачу. Развязав платок, провожу рукой по проплешинам. В ладони – пучок вылезших черных волос. Сердце тоскливо сжимается. Я со вздохом скручиваю их и бросаю на пол.

Стащив шелковые перчатки, прищуриваюсь, разглядывая дряблую кожу, покрытую старческими пятнами. Сгибаю ноющие пальцы; костяшки щелкают. После этого опускаюсь в воду целиком – сначала руки, а затем и все тело.

И, глубоко вздохнув, раздумываю о предложении Фрэнка. Уехать или остаться – вот в чем вопрос, Фи.

Я погружаюсь в ванну, и ароматная вода мягко трогает горло. Тут так тихо; груз совершенных ошибок давит мне на плечи. Но, в конце концов, я заслужила наказание за свое поведение. Вела себя как трусиха. И даже не могу заставить себя предать твой прах земле, Фи, а ведь это – дело пяти минут.

Ты доверила мне важную задачу. И я, стоя возле твоей кровати, крепко сжимая полупрозрачную твою ладонь, пообещала, что выполню ее.

Но уже два года бегаю от нее, таская воспоминания о тебе вместе с мешком пожитков, и надеюсь, что однажды, пройдя по твоему пути, сумею набраться силы похоронить тебя. Но где же ее взять?..

Ты честно ждала, что я приеду сюда, зарою тебя в землю и отправлюсь навстречу следующему захватывающему приключению. А что, если я этого не сделаю? Ты так и будешь преследовать меня до тех пор, пока твой прах наконец-то не обретет покой? Или продолжишь расти на моей совести, как трутовик, станешь пустотой в моем разуме, той самой, с которой я вечно разговариваю и которая никогда мне не отвечает?

Какая же ты все-таки эгоистка, Фи. Разве не видишь, как твоя просьба терзает меня, и телесно, и духовно? Ты ждешь, что я пойду дальше как ни в чем не бывало. Но это невозможно. Да я и не хочу никуда идти. Потому что без тебя не будет никаких захватывающих приключений.

У меня нет ни капли твоей храбрости. И предстать перед твоими мужем и детьми с прямой спиной и поднятым подбородком мне не по силам. Вернуться в город, к родителям, я не могу, а на море – совершенно не хочу. Мне совсем некуда податься, Фи.

Может, мне просто уйти за тобой? Пойти за тобой по пятам, как бывало в детстве? Ты всякий раз прокладывала для меня путь, а я топала по твоим следам, оставшимся на песке, когда терялась.

Став подростком, ты обрезала волосы – спустя неделю я сделала то же самое. Тебе нравились музыкальные заклинания, и я выучилась игре на пианино, чтобы исполнять твои песни. Ты всегда обожала приключения и жила на полную катушку. И когда тебя не стало, я собрала вещи в мешок и отправилась в большой мир.

Я повторяла все, что делала ты, моя сестра. Но теперь мне некому подражать.

Ты умерла, Фи. И больше некому оставлять следы, по которым я могла бы идти вперед. Их нет. И тебя нет.

Горло привычно начинает першить, а на глаза наворачиваются слезы.

– Я не могу, Фиона. Не могу.

Я погружаюсь в воду с головой и сижу в темноте и тишине. От нехватки воздуха мысли в голове рассеиваются, боль в сердце утихает. Я хочу быть с тобой, Фи. Больше меня здесь ничто не держит. И любить мне больше нечего.

Грудь судорожно вздрагивает. Легкие настойчиво требуют воздуха, но я не позволяю себе вынырнуть. Ухватившись за края ванны, упрямо остаюсь под водой.

Вот как ощущается последний вздох, а, Фи? Ты отчаянно цеплялась за него или смирилась и расслабилась?

Руки соскальзывают с краев ванны, и я ложусь на дно. Глаза по-прежнему закрыты, а голова начинает кружиться.

Еще чуть-чуть.

«Совсем немного», – убеждаю я себя. Хочу понять, как ты себя чувствовала.

И тут до моих ушей долетает какой-то странный звук. Знакомый и чистый.

Я выныриваю, судорожно хватая ртом воздух. Звук становится четче. Он доносится откуда-то из-за двери.

Это скрипка.

Прекрасная мелодия, разливающаяся по коридору.

Я кое-как выбираюсь из ванны и, набросив халат, открываю дверь. В коридоре останавливаюсь, чтобы натянуть перчатки. Музыка доносится из дальней комнаты. Поплотнее затянув пояс халата и поправив платок на мокрой голове, я требовательно стучу в дверь. Скрипка резко умолкает.

Спустя мгновение Оли открывает, выходит в коридор и закрывает за собой дверь. Ее комнату озаряет голубой свет, но я не могу понять, что служит его источником.

– Да?

Мне едва удается подобрать слова – неизвестно почему.

– Уже очень поздно, – кое-как выдавливаю я, и Оли насмешливо скалится.

– Согласна, и впрямь поздновато.

– Тебе обязательно играть на скрипке именно сейчас? Когда луна висит на небе?

– «Когда луна висит на небе»? – насмешливо переспрашивает она. – А ты в курсе, что она всегда висит на небе? Она не прячется на день, а…

– Я знаю, – мои щеки начинает заливать раздраженный румянец. – Можно тебя попросить играть потише? День выдался тяжелый, и мне бы хотелось капельку тишины…

– А, ясно, – Оли опирается спиной об косяк. – Ты про ту истерику в дендрарии. И про то, как ты наорала на Фрэнка. Не свезло придурку.

– Откуда ты знаешь, что… – я качаю головой. – Ладно, неважно. Просто прошу тебя… мне бы очень хотелось, чтобы ночью было тихо. Пожалуйста.

– Из всех этих слов можно оставить одно «пожалуйста», – Оли смотрит на меня, поддразнивающе улыбаясь. Кажется, я как-то очень уж агрессивно постучала.

– И да, прости, что налетела на тебя и выбила ведро. Я не нарочно.

– Проехали. Как ты сама сказала, денек выдался беспокойный. Кстати, ты так и не спустилась к ужину. Что-нибудь ела?

– Да.

– Это хорошо, – Оли вздыхает и отводит взгляд, рассматривая сумрачный коридор. – Да, Фрэнк мне сказал, что ты уедешь до церемонии. И высаживать прах мы будем сами.

– Нужно еще кое-куда наведаться… – я неловко кручу конец пояса, и Оли кивает.

– Что ж, значит, мы позаботимся о прахе твоей сестры как следует. Ты что-нибудь хочешь ей сказать перед тем, как она отправится в землю?

– В смысле?

– Подожди здесь, – Оли упреждающе поднимает палец и проскальзывает обратно в комнату, снова закрыв за собой дверь. Некоторое время я смотрю, как качается ловец снов, привязанный к ручке. А затем Оли выходит с листком бумаги:

– Напиши ей. А я позабочусь, чтобы твое письмо оказалось в земле вместе с ней.

Я недоуменно моргаю, забирая бумагу.

– Спасибо. Это неожиданно мило с твоей стороны.

– Почему это неожиданно? – смеется Оли.

– Ну, не знаю… – я мерю ее взглядом с ног до головы. – Ты кажешься слегка… враждебной.

– Я? Враждебной? – Оли драматично изображает удивление, хлопая темными ресницами. – Это из-за моей жуткой кожи? Или татуировок? – она закатывает рукава, демонстрируя узоры, покрывающие ее предплечья. – Или это из-за клыков? – она изгибает губу, демонстрируя зубы. Я на мгновение замираю, разглядывая по-звериному острые клыки.

– Нет, вовсе нет, просто…

– Моя мать была ведьмой. А папаша – гаргульей. Вот и получилось такое убожество.

Это отвратительное слово выдергивает меня из оцепенения.

– Я бы ни за что не назвала тебя убожеством.

– Надо же, – улыбается Оли. – Ты и богатая, и добрая.

– А кто сказал, что я богатая?

Оли смотрит на мои шелковые перчатки, а затем выразительно скользит взглядом вверх, к золотому кулону на шее.

– Да так, случайно угадала.

Я прячу медальон под халат.

– Я… я вовсе не богатая.

– Как скажешь, принцесса, – ухмылка Оли становится шире.

– Принцесса? – жалобно вскрикиваю я.

– Да я просто шучу, мисс Сэйка, – посмеивается дикарка и, повернувшись, берется за ручку двери. – Пора бы уже по кроватям. Мне с утра прах высаживать, а тебе… – она меряет меня взглядом сверху вниз и тут же отводит глаза, и фиолетовый цвет ее щек становится ярче. – …А тебе еще письмо писать.

– А в чем де…

– Доброй ночи, мисс Сэйка. И спасибо за зрелище.

– Зрелище?..

Оли ускользает к себе, аккуратно закрыв дверь, и я остаюсь одна в темном коридоре, мокрая и растерянная. Опускаю глаза – и понимаю, что смутило дикарку. Пояс халата развязался.

…никогда я еще не убегала к себе так быстро и не захлопывала дверь так громко.