Следующие два дня проносятся ураганом. В то утро, когда не стало Фила, скорбную новость за завтраком озвучила я. Фрэнк присутствовал: сидел во главе стола, низко опустив голову.

Мне было так больно говорить об этом. Больно видеть реакцию Иветты, изменившиеся лица Мерри и Мороуза, когда до них дошло. Я сообщила, что Фил ушел спокойно и легко, решив воссоединиться с супругой, и передала его последние слова Иветте, особенно подчеркнув, как он любил ее и как благодарен за дружбу. Да, это слегка подсластило пилюлю, но меня все равно не оставляло ощущение, будто над домом висит черное облако.

Единственным, кто никак не отреагировал, оказался Игнаций. Выслушав горестные новости, он сказал просто: «Фил и так был мертв», – и продолжил работать как ни в чем не бывало.

Конечно, официально Фил был мертв, но не для нас. Особенно не для Иветты. Почему его душа задержалась в Ясеневых садах так надолго, никто, кроме меня и Фрэнка, не знает. И не узнает ни это, ни кем Фил был на самом деле. Мне так хотелось всем рассказать, но обмануть доверие Фрэнка, стремящегося сохранить тайну, никак нельзя.

Стремясь всецело поддержать Фрэнка, я посвящаю все время и силы поиску нужного заклятия, с головой ныряю в исследования. И снова прихожу по утрам в комнату Игнация, хотя и ворчу по поводу его привычек. Я старательно ищу заклинание, способное восстановить разум Фрэнка, но загвоздка в том, что составить-то заговор – не проблема, а вот проверить его работоспособность, не имея источника силы, – невозможно.

Так что я записываю все приходящие в голову заклятья, чтобы протестировать их, когда мы заполучим звезду. Я не допущу, чтобы разум Фрэнка – а вместе с ним и весь дом – рассыпался в пыль.

* * *

Следующим утром я поднимаюсь рано. После чересчур ярких снов спать не особо хочется. Сегодня очередь Иветты дежурить на кухне, и я намереваюсь ей помочь.

Спускаюсь – сквозь витражные окна на плиту льется свет утреннего солнца. На стойке скучает глиняная чашка, украшенная надписью «Фил». А из нее торчит пара подрагивающих крылышек.

Я подхожу ближе, но Иветта не шевелится. И даже когда я беру кружку, она лишь плотнее сворачивается калачиком.

– Я бы сказала «доброе утро», но, похоже, сегодняшнее утро не особо доброе, а? Так что скажу просто: привет, Иветта.

– Привет, – откликается та охрипшим голосом.

– Ты так и спала тут всю ночь? А то я смотрю, на тебе пижама.

Помимо пижамы, на феечке еще и крохотный шелковый чепец, украшенный розовыми клубничками.

Иветта поднимает на меня опухшие красные глаза и трет их кулачками.

– Он ушел, Сэйка. Я знаю, он был духом – и моим лучшим другом. Первым другом, появившимся после того, как… – она сглатывает. – Ты знаешь, почему я перебралась в Ясеневые сады?

– Нет, кажется, ты ни разу об этом не говорила.

Иветта обхватывает колени руками, глядя куда-то в пространство.

– Я родом из колонии фей к востоку отсюда. Она располагалась у реки Хайле, которая часто выходила из берегов, но мы всегда предпринимали меры предосторожности. А однажды вышло так, что я отправилась путешествовать в одиночку, чтобы побыть немного наедине с собой. Родственники начали меня раздражать, так что нам требовалось побыть порознь. А когда я вернулась домой, то обнаружила, что колонию затопило. И все утонули. Вся моя семья… я единственная, кто выжил, Сэйка.

– Ох, Иветта…

– После этого я некоторое время работала в городе. Но мне было невероятно одиноко. И тут мне на глаза попалось объявление – в Ясеневые сады требовался повар. А я всегда любила готовить… вместе с мамой. Так что я приехала сюда, познакомилась с Фрэнком, с Оли, со всеми остальными. Они так тепло меня встретили, и я была невероятно счастлива снова оказаться в кругу любящих людей. Просто до безумия счастлива… а потом я познакомилась с Филом, – ее взгляд стекленеет. – Не знаю, то ли все дело было в том, что он молчал, но, когда мы в первый раз сели рядышком, я наконец-то осознала, что со мной произошло. И расплакалась. – Иветта поднимает на меня глаза – на ресницах у нее висят бисеринки слез. – Сидела и рыдала, оплакивая всех и всё, что потеряла. И говорила – несколько часов подряд. Ругалась. Кричала. Визжала. А Фил сидел рядом и слушал каждое мое слово, – она вытирает мокрые щеки. Свет, исходящий от ее лица, мерцает. – Я понимаю, ему пора было уходить. Правда понимаю. Мне просто жаль, что я не смогла поблагодарить его напоследок.

Я протягиваю руку, и фея слетает мне на ладонь. И я вытираю ей слезы подушечкой пальца.

– Не сдерживай эти чувства. Плачь столько, сколько нужно. И если тебе захочется снова поговорить с Филом – поговори. Напиши ему, поблагодари. Пиши письмо за письмом, рассказывай, как прошел день, что ты ела на завтрак. В глубине души я чувствую, что он услышит тебя.

Иветта касается моего пальца, а затем подлетает к лицу и обнимает за щеку, прижимаясь всем телом. Ощущение очень странное, но все равно донельзя приятное.

– Я попробую. Спасибо тебе, Сэйка.

– Просто мне самой в свое время дали точно такой же совет, – улыбаюсь я. – Ладно, давай одевайся. С завтраком я сегодня сама управлюсь.

Иветта улетает. А я остаюсь на кухне, раздумывая о словах утешения, которые только что произнесла, и сомневаясь: стоило ли? Я ведь разговариваю с тобой, Фи, точно так же, как Иветта с Филом, делясь сокровенным. Вот только Фил и впрямь сидел с ней рядом и внимательно слушал. Не обрекла ли я бедную Иветту на попытки оттянуть неизбежное? Ведь однажды ей все равно придется отпустить Фила и жить дальше.

И, пожалуй, я прокручиваю все это в голове именно потому, что однажды и мне придется сделать то же самое?..

* * *

Завтрак проходит в молчании. Хильда не выходит из комнаты с тех пор, как не стало Фила. Трапезничает в одиночестве, потому что яркие эмоции Иветты мучают ее.

Завтрак скуден: омлет из пары яиц и пара ломтиков несвежего хлеба с пригоршней ягод и последней ложкой джема. Съедается это быстро, и я даже рада – все сидят как в воду опущенные, и невероятно хочется сделать хоть что-нибудь и поднять им настроение.

Потеря ударила по всем, и, пожалуй, именно поэтому я решаюсь попробовать отвлечь товарищей. Не дожидаясь, пока все разойдутся, встаю и объявляю:

– Полагаю, нам стоит устроить праздник.

Ответом мне, конечно же, становятся совершенно недоуменные взгляды.

– В честь чего? – уточняет Оли.

– В честь жизни. Нашей жизни. В честь того, что мы все еще здесь и по-прежнему можем… веселиться.

– Вот уж не думал, что ты умеешь веселиться, – замечает Мороуз.

– Умею, Морик, – отвечаю я, зная, как его бесит такое обращение. – Так что давайте наденем лучшие одежды, заведем музыку и устроим пирушку.

– Не сочти за грубость, но чем пировать-то будем? – интересуется Мерри, поднимая пустую тарелку. – Припасов нет.

– Это уже моя головная боль. Я надеюсь, что все вскоре наладится. Да, сейчас дела обстоят так себе, но не сомневаюсь, черная полоса однажды закончится.

– Мне нравится эта идея! – Иветта сияет. – Думаю, Фил был бы рад, если бы мы устроили праздник. Спасибо, Сэйка.

Я оглядываюсь на Фрэнка – тот доедает остатки омлета.

– Что скажешь? – спрашиваю я.

– Если вы хотите устроить пирушку, я не стану вам мешать, – говорит он и без лишних слов встает и уходит из столовой. Мы с Оливией беспокойно переглядываемся.

– Ладно, – хлопаю я в ладоши, – значит, у нас есть два веселых «ура» и одно условное «ну, хорошо». А значит, устраиваем вечеринку!

– Эй, я-то не голосовал! – вворачивает Мороуз.

– А это не имеет значения. Вечеринка состоится.

* * *

Я собираю пустые тарелки и отношу их на кухню, а остальные обитатели дома разбредаются по делам. Включив воду, я беру первую тарелку, но та выскальзывает у меня из пальцев и со звоном разбивается об пол. Руки отчего-то совсем не гнутся.

– Ох ты ж мамочки! – в кухню заглядывает Оли. – Неуклюжесть с утра одолела? – она призывает поток воздуха, сметающий с пола осколки.

Я выключаю льющуюся воду.

– Что-то с рукой. – Суставы на правой руке заклинило напрочь, пальцы совсем не шевелятся.

Оли смотрит на меня, затем берет за руку. Все никак не могу привыкнуть к ее бесцеремонности.

– Что, пальцы свело?

– Мне нужно прибраться после завтрака.

Оливия принимается шарить по шкафам и наконец извлекает баночку с листьями зеленого ясеня. Затем вытаскивает один, и тот сверкает в лучах утреннего солнца.

– Он зачарованный, – поясняет она, оборачивая лист вокруг моей ладони и прикрыв глаза. Лист вспыхивает ярким светом и гаснет. – Поноси его некоторое время.

Лист постепенно разогревается, магическая энергия обволакивает мою руку, ласкает суставы.

– Что это?

Оли между тем подходит к раковине и принимается мыть посуду.

– Хильда предпочитает никому не рассказывать, но это один из ингредиентов ее лечебного чая. Листья ясеня из Розовой рощи, – она ополаскивает тарелку от пены. – Да, мне нужно добыть древесины – Игнаций предвидит череду штормов. Присоединишься ко мне? – она улыбается. – Заодно и расскажешь поподробнее, что за пирушку ты задумала устроить.

– Конечно.

* * *

Хоть я и отчасти привыкла летать на метле, сидя за спиной Оли, но нынче сведенная артритом рука гнется так плохо, что обнять ее сзади я не смогу. Она усаживает меня перед собой и крепко обхватывает. Как все-таки стыдно и противно лишиться сил!

– Тебе удобно? – интересуется Оли.

– Удобно, – киваю я. – Вполне.

Спустя считаные минуты мы приземляемся в Розовой роще, аккурат посреди полянки. Поднятый нами шум вспугивает пасущихся оленей.

Оли направляется вперед, разглядывая карту.

– Где тут больше этих чертовых деревьев… – бормочет она.

Я шагаю следом, баюкая перемотанную руку.

– Думается, тебе уже недолго осталось возиться с этими дровами. Есть подозрение, что через несколько дней нам улыбнется удача.

Оли складывает карту и оглядывается:

– Откуда ты знаешь? Игнаций поделился с тобой искусством прорицания?

– Нет, просто предчувствие. Думаю, у нас прибавится поводов для праздников.

– Помимо той пирушки?

– Помимо пирушки, да.

Она снова разворачивает карту, и мы идем дальше.

– Что-то я сомневаюсь. На моей памяти такого паршивого положения, как сейчас, в Ясеневых садах никогда не было, да еще так долго. Ни припасов, ни денег, грозы эти поганые. И подходящих деревьев в Розовой роще почти не осталось. Так что мне предстоит добывать их в обжитых районах.

– Да Фрэнк бы никогда… – начинаю я, но Оли оглядывается на меня так, что я осекаюсь на полуслове. – Он и впрямь попросил тебя это сделать?

Оливия останавливается и складывает руки на груди, привалившись спиной к ближайшему дереву.

– Я хочу тебя кое о чем спросить. И очень прошу – ответь мне честно. – Она смотрит мне прямо в глаза: – Что творится с Фрэнком?

– Ничего.

– Кончай свистеть, Сэйка.

– Да нормально все, чего ты? Да… нормально.

– Ты говорила, что ваша с Игнацием работа не опасна.

Вот тут кривить душой ни к чему:

– Абсолютно. Целиком и полностью.

Оли закусывает губу и пару мгновений раздумчиво молчит, комкая в руке карту.

– А что за задачку Фрэнк поручил вам с Игнацием? Это ведь просто какие-то чары для дома? Тогда к чему такая секретность?

– Я дала Фрэнку слово, что подробности нашего уговора останутся между нами. И в последний раз повторяю: все в порядке. Фрэнку ничего не угрожает.

– А тебе?

– Что, прости? – я моргаю.

– Тебе ничего не угрожает? – ровным голосом повторяет Оли. – Ты изо всех сил стараешься помочь Ясеневым садам, а сама превращаешься в развалину, – она указывает на мою руку, обернутую листом. – Что с тобой будет дальше, Сэйка?

– Ой, да все в порядке, – я улыбаюсь.

– Фил умер, а тебе вроде как все равно.

– Фил был духом. Так что вполне естественно, что в конечном итоге он ушел за грань.

– Он умер, – поправляет меня Оли. – Ты сказала, что он явился тебе во сне и умер. У тебя на глазах. И это, как бы… ты уверена, что с тобой все в порядке?

Честно говоря, я, кажется, вовсе об этом не задумывалась. А ведь видела, как Фил умер второй раз. Но, похоже, я так сосредоточилась на Фрэнке и его трудностях, что даже не подумала, как это повлияло на меня саму. А я ведь не могу нормально спать. Потому что боюсь засыпать – боюсь, что мне снова привидится что-нибудь эдакое.

– Если честно, я очень устала, Оливия.

Та понятливо подставляет метлу:

– Запрыгивай. Раз такое дело, будем отдыхать.

* * *

Мы летим – руки Оли придерживают меня за талию, а я закрываю глаза, чувствуя, как лицо омывает ветер. Спустя несколько мгновений мы приземляемся в тенистой роще. Где-то журчит вода, зовет к себе. А через пару шагов нас встречает лесная речушка, на ее берегу высокая плакучая ива, роняя длинные листья в сверкающую воду, покачивается на ветру.

– Ах, так вот где ты пропадаешь по нескольку часов!

– Про это место никто не знает, – смеется Оли, – ну, кроме разве что Иветты. Но ты все равно никому не говори. – Она подходит к иве и пристраивает среди корней метлу и сумку. – Пойду-ка я окунусь.

– Окунешься?

– Ну, поплещусь немного, – Оли тянется стащить через голову рубашку. Я отворачиваюсь, и она снова смеется:

– Ой, да брось ты! Давай лучше вместе искупаемся.

– Я не купалась вот так с тех пор, как была девчонкой.

– Ты и сейчас девчонка. Ну, по крайней мере, вот здесь, – и Оли тычет себя в грудную клетку, – ты до сих пор девчонка. В сердце, в смысле.

Я прекрасно ее понимаю и опять принимаюсь рассматривать татуировки, успеваю прочитать имя Хенли еще раз, а затем Оли продолжает раздеваться.

Она стаскивает штаны, и становится ясно, что на руках и груди татуировки не заканчиваются – они тянутся все ниже, как хаотически нагроможденные картины, по животу, по ногам, до самых ступней.

Заметив, что я засмотрелась, Оливия улыбается:

– Что, нравится моя картинная галерея?

Я хмурюсь. Как думаешь, Фи, она опять подначивает меня? Ну, чтобы я тоже набила себе татуировку? На своей-то дряблой покрытой пятнами коже. Мне казалось, дразнилкам пора бы закончиться, когда Оли услышала про проклятие.

– Шучу, – усмехается Оли. – Ладно, если хочешь, можешь отдохнуть здесь. Мне самой под ивой всегда отлично спится. – Она поглаживает узкие листья, а затем разбегается по крутому бережку, спрыгивает с ликующим воплем и ныряет в воду, подняв тучу брызг.

Она невозможная, Фи. Вот просто совершенно невозможная. И какая-то родная, поэтому я не могу просто так взять ее метлу и улететь домой.

– Ледяная водичка просто прекрасна, Сэйка! – доносится до меня голос Оли.

– Мне и тут хорошо, спасибо! – Я ложусь на спину и смотрю на солнце сквозь листву. В небе пролетает стая птиц, обрисовывает круг и улетает куда-то вдаль.

Веки наливаются тяжестью. Ветерок ласкает кожу. Тень от дерева падает на глаза. Не удержавшись, я зеваю и решаю все-таки прикрыть веки – всего на одну минуточку.

* * *

В кои-то веки я сплю без всяких сновидений. Тихо и спокойно. После двух дней работы на износ мое тело буквально растекается по земле. И высохший лист ясеня, обернутый вокруг руки, рассыпается в прах, как… ну, высохший лист. Я разминаю руку – та гнется в разы лучше. Но я понимаю, что это лишь временное улучшение. А дальше все будет только хуже и хуже, пока от меня вовсе ничего не останется.

Я принимаю сидячее положение. Оли не вернулась. И ее черные одежды так и валяются на земле.

От речушки доносится тихий плеск, и я неторопливо подхожу ближе – с края обрыва мне прекрасно видно, как дикарка покачивается на волнах. Ее глаза закрыты, а черные волосы клубятся вокруг головы, словно грозовая туча.

Я усаживаюсь, свешивая ноги с берега.

– Хорошо тебе там, как я погляжу!

Оли приоткрывает один глаз, закрываясь рукой от яркого солнца.

– О, принцесса пробудилась ото сна!

Вода и впрямь выглядит прохладной. После сна моя спина противно потная.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, – Оли снова закрывает глаза и складывает руки на животе.

– Ты собираешься добывать древесину, как просил Фрэнк, или нет?

Некоторое время Оливия молчит, покачиваясь на воде, как лист.

– Не-а. На фиг Фрэнка. Никогда бы не подумала, что доживу до того дня, когда начну сомневаться в правильности его суждений. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Когда я только приехала, мне показалось, что ты всегда беспрекословно выполняешь его указания.

– В какой-то момент, полагаю, и впрямь исполняла их, не задумываясь. Я обязана ему жизнью, – отвечает она, медленно поворачиваясь вслед за течением. – Если бы не он, меня бы здесь сейчас не было.

– Ясно, – я опускаю глаза на свои руки, лишенные перчаток. Состарившаяся кожа на ярком солнце практически не отличается от дубленой. – Подозреваю, что и все остальные обитатели Ясеневых садов чувствуют то же самое. Вы все и мне помогли тоже.

– Даже я? – Оли с усмешкой приоткрывает глаза.

– И ты. Я рассказала тебе о себе самую отвратительную правду, а ты не убежала. Чего не скажешь о моих собственных родственниках.

Оли совершает пасс, заставляя течение замереть, и смотрит на меня снизу вверх.

– А почему я должна была убежать, Сэйка? Ты славная.

Я моргаю, глядя на нее сверху вниз. А Оли смотрит на меня в упор, и, честно говоря, Фи, я не знаю, куда деваться. Правда стучит мне в сердце, и хочется рассказать все оставшиеся подробности про проклятие. Объяснить, что теплые чувства ко мне абсолютно бессмысленны, потому что я понятия не имею, сколько мне осталось.

Но когда я смотрю на нее, рациональное мышление отказывает, и все, о чем получается думать, – это о ее доброте и способности внушать уверенность, что все хорошо. И вместо того, чтобы закрыть эту дверь, я распахиваю ее пинком и выпаливаю пять простых слов:

– Ты мне как сестра, Оливия.

На мгновение мне кажется, что она меня не расслышала – она молчит, и все вокруг как будто бы замирает. Но спустя миг Оли изгибает руку, и вода, повинуясь ее призыву, взметается вверх по спирали и устремляется ко мне. Убежать я не успеваю – ледяной поток накрывает с головой и утаскивает с берега прямиком в речушку. Вода принимает меня в ласковые объятия, но я все равно отфыркиваюсь, как только получается встать на ноги. И едва не поскальзываюсь, но Оли с готовностью меня подхватывает.

– Какой же ты ребенок! – кашляю я, но Оливия так хохочет, что не может ответить. Она сгребает меня в объятия и покачивает. Я дотягиваюсь и вцепляюсь в нее, опасаясь, что если разожму руки, то попросту утону.

Она отстраняется, чмокнув меня в лоб, а затем встает в полный рост и меряет меня взглядом.

– Блин, сестренка… – Она произносит это так ласково, Фи, что сердце щемит.

– Оли, ты… – начинаю я, и в этот момент налетевший ветерок неприятно остужает мокрую голову. Я щупаю макушку рукой – платок пропал. – Нет… – я отталкиваю Оливию и выбираюсь на берег.

– Сэйка, погоди!

Я выскакиваю из воды, но промокшее платье отяжелело и тянет назад. Суставы негодующе хрустят, и я плюхаюсь в траву. С трудом подобрав мокрый подол, я бегу к иве.

– Постой, Сэйка! – зовет Оли. Ее голос звучит так близко, что я невольно оглядываюсь, и тут же запинаюсь о торчащий из земли корень и кубарем лечу на землю.

– Тьфу ты, Сэйка, стой! Не убегай! – она сгребает меня, но я вырываюсь.

– Оли, прекрати!

Она замирает, нависнув надо мной. А в руке у нее – мой вымокший платок.

– Ты что, забыла, что больше не обязана притворяться?

– Я понимаю. Тебе нравится дразниться.

– А я и не дразнюсь, – Оли устраивается рядом на коленях и призывает легкий ветерок, мигом высушивающий платок, а затем отдает его мне. – Вот.

Я торопливо заматываю тканью мокрую голову.

– Но ты же… ты же говорила, что любишь подразнить, и…

– Ну, здесь я не лукавила, – она невесело усмехается. – Дразнить тебя – действительно весело, как ту самую младшую сестренку, которой у меня никогда не было. Или вот как Хенли… Дразнить, а потом утешать. Правда.

– А ты на самом деле так думаешь? – с опаской спрашиваю я. Конечно, я сама назвала Оли сестрой, Фи, но она такая непредсказуемая.

Оли вздыхает, вертя серебряное кольцо на пальце.

– Давай я тебе что-то покажу? Нечто такое, что никому и никогда не показывала. Ни Хильде, ни Иветте. Ни даже Фрэнку.

Я настороженно смотрю на нее, но в конце концов киваю.

Высушив всю нашу одежду, Оливия принимается одеваться. Мы устраиваемся под ивой, на корнях потолще. Затем она снимает с пальца кольцо и кладет его на траву между нами.

– Полагаю, тебе понравится то, что ты увидишь.

От кольца поднимается облачко дыма. Затем оно вспыхивает бледно-голубым и медленно приобретает очертания тоненькой мальчишеской фигурки. У паренька костлявые плечи, пышные кудри, совсем как у Оли, а круглые, почти кукольные глаза прячутся за очками.

Он улыбается одними губами и держит в руках скрипку. А затем молча машет рукой, будто видит кого-то, кого не видим мы. Оли грустно улыбается и машет ему в ответ. И мальчик беззвучно смеется. Оли не отводит от него глаз, буквально упиваясь его присутствием.

Пристроив скрипку на плечо, мальчик начинает играть, поначалу мягко и тихо, и звуки окутывают нас, погружают в мелодию с головой – мелодию совершенно ангельскую, невероятно трогательную. Мне так хочется, чтобы ты была рядом, Фи, чтобы я могла показать тебе этого мальчика, чтобы ты послушала его игру… Осознание того, что ты уже никогда больше не послушаешь дивные мелодии, накатывает так резко, что у меня сдавливает горло. Я наслаждаюсь музыкой, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Мелодия между тем становится громче, и я узнаю ее – и подпеваю, потому что не раз слышала сквозь сон. Она уже долетала до моих ушей в полночный час из противоположного конца коридора – такая прекрасная, что хочется слушать ее вечно.

Голубой свет постепенно затухает, и сияющее облачко рассеивается. И я оглядываюсь на Оливию – та сидит с влажными глазами.

– Это мой сын. Тот самый Хенли.

Я поднимаю кольцо, разглядывая повнимательнее. Надо бы что-то ответить, но подходящих слов на ум так и не приходит.

– Задолго до того, как набрать себе команду и стать капитаном, я была обычной девчонкой, – начинает Оли. – И, как многие другие девчонки, живущие в городе, хотела стать искательницей приключений и заработать славу. Так что записалась в команду первого же корабля, уходившего в тот день из порта. Капитан был человеком возрастным, и я ему приглянулась. Он говорил мне всякие сладкие слова – умел заставить любую наивную девчонку почувствовать себя особенной. А я была еще и невероятно глупой. И он этим воспользовался, – она закрывает глаза и вздыхает. – Мне было восемнадцать, когда родился Хенли. И, честное слово, он был из тех, кто хватает с неба звезды, – черные глаза Оливии снова наполняются слезами. – Таким красивым, таким талантливым. Любил музыку. Сам выучился на скрипке играть, представляешь? Наш боцман показал ему азы, но Хенли был просто чертовым гением. Довел искусство до совершенства. И всякий раз, выучив новую песенку, играл для команды. Кое-кто из судовых ведьм знал заклинание остановки времени, так что мне удалось сохранить один из таких моментов. И я невероятно этому рада. – Я возвращаю Оли кольцо, и она снова надевает его на палец.

– Что с ним случилось?

Оли почесывает голову.

– Ну, к тому моменту, когда Хенли сравнялось восемь, я уже была капитаном собственного корабля, и мы заплыли в опасные воды. Нас предупреждали, что в этих краях по ночам рыщет некое существо, которое пробирается в чужие сны, наигрывая странную музыку. «Фантом-флейтист» – так оно себя называло. Идиотское имечко, честно говоря. Как бы там ни было, мы его не боялись – доводилось встречать тварей и пострашнее.

В ту ночь Хенли спал на жилой палубе вместе с остальной командой. Помню, как я отчего-то проснулась посреди ночи и услышала за иллюминатором флейту. Выскакиваю на палубу – а вокруг туман и ни зги не видно. Но затем я разглядела его… – голос Оливии становится тише, словно она снова переживает этот кошмар. – Хенли стоял на вантах и держал в руках скрипку; глаза его были закрыты, словно он спал. Я крикнула ему спускаться, но он меня не слышал. А та странная флейта играла одну ноту за другой, и Хенли отвечал ей на скрипке. Они перебрасывались мелодиями, а я никак не могла понять, что происходит. А миг спустя меня растолкал старпом, и я сообразила, что на нас напали во сне. Половину команды поубивали… – ее голос теряет всякие краски, – …включая Хенли. После этого я несколько недель выслеживала ту тварь. Напрягла все свои связи, связалась со всеми знакомыми ведьмами, чтобы изловить этого ублюдочного Флейтиста. Я не опасалась, что моим заклинаниям не хватит силы, просто хотела отыскать его и прикончить собственными руками. Да. Нашла и убила.

Я изумленно распахиваю глаза, слушая ее рассказ.

– Но, странное дело, – продолжает Оли, – я не прочувствовала, что сделала это. Потому что могла думать только о Хенли. Убийство Флейтиста не вернуло мне сына. Я не знала, куда себя девать. Жизнь потеряла всякий смысл. Когда мы добрались до городского порта, я увидела объявление от Ясеневых садов – Фрэнку требовалась ведьма-дикарка для работ по дому. И не стала раздумывать – отдала корабль, сокровища и все прочее, что у меня было, старпому и приехала сюда. Первые несколько недель меня неимоверно раздражало все и вся, но Фрэнк все равно позволил мне остаться. Он буквально спустился за мной в эту яму, помог исцелиться, и оплакать Хенли, и перестать быть злой, как цепная псина.

Я пристраиваюсь рядом с ней и утираю слезы с ее щек.

– Мне так жаль, Оливия…

– Я не хочу, чтобы ты грустила, Сэйка. Я хочу, чтобы ты поняла – я абсолютно честна и не играю с тобой ни в какие игры. Я доверяю тебе свою боль. Доверяю свое сердце. Это все, что у меня есть.

– Этого более чем достаточно.

Она кладет мне руку на затылок и целует в лоб, а затем прижимается к нему лбом собственным, и некоторое время мы так и сидим. Вместе дышим. Вместе переживаем боль. Вместе исцеляемся.