Я сижу в траве возле стены дома, поджав ноги и пристроив подбородок на колени. Золотые лучи заходящего солнца оплетают дом сетью длинных теней, и мне отчаянно хочется, чтобы эти тени поглотили заодно и меня. По щекам текут слезы, но я поспешно вытираю их – еще не хватало, чтобы кто-то застал меня в таком виде.

Фи, я ведь просто пыталась помочь. Ты же это знаешь, да? Ты ведь не собиралась умирать так рано. И поэтому я вытащила тебя, Фи. Да. Вытащила. Это был правильный поступок.

«Никто не просил тебя вмешиваться, – звучит в ушах голос Фрэнка. – Ты должна это понять».

Я со стоном обхватываю голову руками. Я только и делаю, что всех огорчаю. И ты тогда на меня сердилась. И наши родители желают мне смерти. И Фрэнк еще…

Да будь оно все проклято, Фи! Я ведь думала, что наконец-то морально дозрела. Что мне хватит сил приехать в Ясеневые сады и предать твой прах земле. И твердила себе: «я справлюсь», «все в порядке»…

Я справлюсь.

Да ничего подобного на самом деле. Я безмолвно кричу и отчаянно дергаю себя за конечности, как кукловод, просто чтобы показать всем, что я совершенно, абсолютно нормальна и дееспособна.

Я складываю руки и утыкаюсь в них лицом в тщетной попытке спрятаться от всего мира. Я никчемна. Абсолютно никчемна. Возможно, стоит просто уплыть в море на каком-нибудь обломке бревна и сгинуть там. Никто меня не хватится.

Со стороны заднего двора доносится смех. Он звучит все ближе, и я выпрямляюсь, вытираю покрасневшие глаза и поправляю съехавшую с головы повязку.

Из-за угла показывается Оливия, а рядом с ней порхает крохотный сгусток света. И от звука их смеха мое сердце бьется чаще.

Увидев меня, наполовину скрытую в тени, наполовину освещенную солнцем, они вдвоем замирают. Я молчу, пока Оли сверлит меня взглядом. Мы не разговаривали с ней с того самого дня, когда выбрались на рынок. Да, мы то и дело сталкивались друг с другом в разных уголках дома, в коридоре, и даже останавливались на минутку, и каждая из нас явно хотела что-нибудь сказать – но так и не решалась.

– Любуешься закатом? – спрашивает Оливия и улыбается – и от этой улыбки лед, сковавший мое сердце, слегка подтаивает.

– А-ага, – это довольно тонкая и сложная работа – удерживать голос ровным, когда он так и норовит дрогнуть.

Уверена, и Иветта, и Оли видят, что глаза у меня красные и опухшие. Но, к счастью, не заостряют на этом внимание. Иветта подлетает ближе:

– Мы только что вернулись из Розовой рощи, и Оли собиралась помочь мне приготовить рагу из оленины на ужин. Может, присоединишься к нам, Сэйка? – она складывает руки на груди. И глаза у нее кажутся огромными и совершенно магнетическими.

– От меня нигде никакого толку, но ладно уж, попробую, – я встаю на ноги.

– О, замечательно, – Иветта неловко усмехается и улетает, снова превращаясь в сгусток света.

Оли пристально смотрит на меня, но не говорит ни слова. Мы молча входим в дом, а добравшись до кухни, обнаруживаем, что фея бодро вытаскивает горшки и сковородки.

Оли моет руки и оглядывается на меня:

– Я в курсе, что ты дорожишь перчатками, но руки-то ополоснуть не помешает.

Я морщусь и иду к раковине. Пару недель назад эта тема была для меня чрезвычайно чувствительной, и при людях открыть руки я бы ни за что не решилась. Но Оли слышала слова Лорны. Она знает, что я проклята. Так что нет смысла прятать пальцы.

Оли смотрит, как я стаскиваю перчатки и сую под кран старческие руки, покрытые пятнами.

– Слушай, Сэйка, – начинает она, понизив голос, – я…

И в этот момент стойка содрогается – Иветта водружает на нее целую корзинку лимонов.

– Спасибо Бел за оставшиеся яйца – я смогла добыть пяток лимонов, – говорит фея и улетает за прочими продуктами.

Я оглядываюсь на Оливию:

– Ты что-то хотела сказать?

– Потом, – качает головой та.

Иветта возвращается и пододвигает корзинку мне:

– Держи, Сэй. Твоя задача – настричь с лимонов цедру. Оли, достанешь мясо из морозильника?

– Есть, кэп! – козыряет та.

Иветта достает ножик для снятия цедры и показывает мне, как правильно это делать. Процесс какой-то забавно-дурацкий – на бритье похоже, – но Иветта подходит к делу со всем тщанием, и наблюдать за тем, как ловко и старательно она работает, – одно удовольствие.

– Фрэнк обожает лимонный пирог, – поясняет она. – А то он в последнее время такой подавленный…

– Это очень мило с твоей стороны, Иветта, – я забираю ножик. – Кажется, я поняла, как это делается, так что дальше я сама.

– Ох да, извини, – она поднимает глаза, встрепенувшись, – я иногда чересчур увлекаюсь.

Фея смеется и отлетает в противоположный конец кухни, поближе к Оливии.

– А разве тебе не Фил обычно помогает с готовкой? – уточняю я.

– Обычно – да, – откликается Иветта, пристраивая на плиту горшочек и наливая туда коричневый бульон от обжаренных овощей. Она порхает по всей кухне, выбирая нужные ингредиенты и специи, затем сваливает на деревянную колоду морковку и лук и жестом велит Оливии их нарезать. – Я постучала в дверь, чтобы он спустился, но ответа не получила.

– А почему ты не заглянула к нему? – спрашиваю я, памятуя о том, как эта фея вломилась ко мне в первый же день.

– Ох, да разве же я посмею? Фил нелюдимый, и я стараюсь не напрягать его.

– Кажется, вы с ним очень близки, – я откладываю лимон.

– Да, очень, – личико Иветты озаряется светом. Оли выразительно шевелит бровями, но Иветта только отмахивается: – Ох, да не в этом смысле! – смеется она. – Я люблю Фила. Он замечательный друг. И отлично умеет слушать.

– И ты ни разу не задумывалась о том, что, может быть, это не просто дружба? – Оли на секунду отвлекается от нарезки овощей и опирается на стойку.

– Пыль и блестки, нет, конечно! – Иветта хихикает. – Ты же знаешь, я не воспринимаю окружающих в романтическом смысле. Фил – моя семья. Так же, как и вы все. И мне этого достаточно, – она подбирает нарезанные лук и морковку и бросает в котелок. Затем насыпает туда приправу, и по всей кухне разносится пикантный аромат.

– Я до сих пор не понимаю, в чем смысл подобного существования, – замечает Оли. – Я бы сдохла, если бы не могла… ну, выразить кому-то свои чувства, скажем так, – она принимается строгать очередную луковицу.

– Да уж, Оли, про это мы все в курсе, – кивает фея, помешивая бурлящее варево.

– Иветта! – смеется та.

– Ой, не надо было говорить это вслух, да?

– Это твоя роль – быть милой и невинной! Особенно когда речь идет обо мне!

– Когда речь идет о тебе, иногда просто невозможно оставаться милой и невинной! – со смехом откликается Иветта.

Я улыбаюсь, глядя на них, – и сама не понимаю, откуда это тепло, что разливается в груди: от этого чужого веселья или просто от разогревшейся плиты. Но чем дольше я слушаю эту шутливую перебранку – сама предпочитая роль пассивного наблюдателя, – тем меньше давит на плечи груз пережитого за последние несколько дней.

* * *

Фрэнк выходит к ужину. Впервые за несколько дней.

На нем темно-бордовый вязаный кардиган, а пасть растягивает искренняя улыбка.

– Всем добрый вечер, – он усаживается за стол.

– Фрэнк! – радостно восклицает Иветта. – Как же здорово снова тебя видеть!

– Тебе лучше? – спрашивает Хильда, и Фрэнк кивает.

– Мне требовалось некоторое время, чтобы смириться с потерей Бел.

На меня никто не оглядывается, но я все равно чувствую себя так, словно на меня укоризненно смотрит миллион глаз.

– Иветта, здесь пахло лимонным пирогом или мне показалось? – спрашивает Фрэнк, и фея широко улыбается и сияет так ярко, что становится похожа на звездочку.

– Тебе не показалось. Он на кухне. Надо только подождать, пока застынет глазурь.

Фрэнк зачерпывает ложкой горячее рагу из моркови и оленины:

– А я думал, лимонное дерево выдрало с корнем…

…И пошло на доски благодаря моему заклинанию, да, Фрэнк, спасибо, что напомнил.

– Это так, – не спорит Иветта, – но мы продали оставшиеся яйца Бел, так что я смогла прикупить фруктов, в том числе и немножко лимонов и всяких разных овощей. На какое-то время нам должно хватить.

Фрэнк задумчиво хмыкает, сосредотачиваясь на еде. Некоторое время мы ужинаем в звенящей тишине, а затем я переглядываюсь с Оли, сидящей на другом краю стола.

– Знаешь, Фрэнк, – начинает та, – когда мы поехали в город, я поняла, что…

– Вы ездили в город? – переспрашивает Фрэнк, отставляя стакан с вином.

Все оглядываются на меня, и я невольно замираю.

– Когда Мороуз в последний раз отправился туда, мы составили ему компанию, – я отхлебываю такой мизерный глоток вина, что он, кажется, растворяется во рту, даже не попав в горло.

Желтые глаза Фрэнка округляются.

– Что, вы все?

– Да, мы все, – подтверждает Оли.

– Устроили день отдыха, – поясняю я, – после того утра, когда ты обнаружил… когда ты обнаружил пропажу Бел.

– День отдыха? – Фрэнк обводит взглядом стол и утирает пасть тканевой салфеткой.

Понятия не имею, что нас теперь ждет. Да, звезды свидетели, мы все взрослые и, по идее, имеем право делать то, что хотим, после того, как разберемся с делами. Но Фрэнк между тем мифическое чудовище в десять футов ростом, с острыми клыками и рогами. И пусть он никому из нас не причинял вреда, но все мы видели, как он бушевал тем утром. И, боюсь, я опять испытываю его терпение на прочность.

Но, в отличие от того злополучного утра, он не впадает в ярость. Лишь задумчиво отхлебывает из стакана.

– Мне бы все-таки хотелось, чтобы вы все продолжали выполнять свои обязанности, – отправив напоследок в рот еще один кусочек мяса, он встает из-за стола. – Спасибо за угощение, Иветта, все было очень вкусно.

Та встает, явно раздумывая, не полететь ли следом.

– Ты же еще не пробовал лимонный пирог.

– Прошу меня простить. Наверное, съем кусочек позже, – Фрэнк выходит из столовой. Через минуту становится слышно, как открывается дверь в его крыло – и тут же захлопывается с гулким стуком.

Мороуз швыряет салфетку на стол и сердито оборачивается ко мне:

– Это все твоя вина, ты в курсе, да?

– Эй, – вмешивается было Оли, но херувим не отступает:

– Нет уж, я имею право высказать свое мнение. А то она вот только и делает с самого приезда, что высказывает свое. Погода в последнее время ужасная. Кухня едва не развалилась вместе с остальным домом. А эта еще и уничтожила весь наш сад, а вместе с ним и все фруктовые деревья…

– Сэйка ничего не уничтожала. Всему виной ураган. А она не в ответе за учиненный им разгром, – замечает Оли.

– Однако все же было в порядке до тех пор, пока она не появилась здесь, правда же? – возражает Мороуз. – А теперь все отправилось псу под хвост.

– Мороуз, хватит! – огрызается Мерри.

– Нет, он прав, – я смаргиваю, чувствуя, как глаза режет. – Сад теперь не приносит плодов. Вельзибел у нас больше нет. Мы не знаем, сколько еще протянем в таком режиме. И это не считая дома. Он же… – я умолкаю. Слова «по частям разваливается» вертятся на языке, но я оглядываюсь туда, где обычно сидит Фил. Его миска с рагу так и стоит нетронутая.

– А Фил здесь? – спрашиваю я.

– Ох, да у кого-то уровень внимания – как у дрозофилы, – иронически фыркает Мороуз.

– Нет, – отвечает мне Иветта, – он по-прежнему не откликается на стук. Наверное, просто не хочет сегодня спускаться?

Странно. Обычно Фил не пропускает ни одной трапезы.

– А что ты там говорила? – голос Хильды отвлекает меня от размышлений. – Насчет дома?

Я моргаю, пытаясь придумать другой ответ.

– Я хотела сказать – он же… очень важен для Фрэнка. И мне не хочется, чтобы он лишился Ясеневых садов. Я вообще не хочу, чтобы кто-то из вас лишился крова.

– В общем, нам просто нужно усерднее работать, да? – спрашивает Мерри и оглядывается в поисках поддержки. – Будем сажать всякое, пока что-нибудь не примется.

Однако проблему с садом не решить простым усердием. Тут требуется мощная магическая поддержка. Звезда. И Фрэнк все ждет, когда же это чудо случится.

А я неожиданно думаю о том, что Игнаций вполне может ошибаться. И что же мы будем делать, если никакого парада звезд не случится? Нужно отыскать еще какие-нибудь решения, хотя бы про запас, – а Фрэнк, похоже, ни о чем таком даже не задумывается.

– Вот это я понимаю – боевой настрой, Мерри, – я встаю из-за стола, – продолжай и дальше в этом духе.

С этими словами я ухожу к себе наверх и накрепко закрываю дверь.

* * *

Небо за окном потихоньку чернеет. Затем раздается стук, стук превращается в дробь, а затем в стекло начинает колотить очередной ливень. Я лежу на кровати, поглаживая живот. Его отчаянно крутит – я только что выпила две кружки травяного чая Хильды. А я-то надеялась, что к его побочным эффектам удастся привыкнуть… Целебная магия восстанавливает мое тело… А сердечные раны, увы, не лечит.

Все переживания сегодняшнего дня смешались и теперь давят на грудь. Меня не оставляют тревожные мысли: о доме – он вот-вот обрушится нам на головы, о Фрэнке – из-за его обид, его недомолвок, его ухудшающейся памяти…

И мысли о тебе меня терзают тоже, Фи. Мое сердце ищет утешения в тебе, в твоем голосе. Я пытаюсь представить, какой бы совет ты мне дала в данной ситуации.

Впрочем, для начала, ты бы уж точно не лишилась своей магической силы. И восстановила бы все Ясеневые сады еще до завтрака. Ты бы все исправила, Фи.

Мне не стоило задерживаться здесь на такой долгий срок. Нужно было просто выполнить обещание да пойти своей дорогой.

А еще лучше – вообще сюда не приезжать. Вернуть твой прах Джонатану и продолжить странствовать по свету – изломанной, лишившейся всяких надежд, тщетно ищущей что-нибудь для себя.

Не стоило убегать от твоих мужа и детей.

Не стоило навлекать на себя проклятие.

Не стоило пытаться спасти тебя, Фи…

Нет. Это тебе не стоило заболевать. И тогда ничего из того, что произошло потом, не случилось бы. И не лежала бы я сейчас здесь, снедаемая угрызениями совести, злостью и одиночеством.

А теперь мне приходится разговаривать с тобой мысленно, но это лучше, чем торчать в полной тишине, Фи. Я обращаюсь к тебе, потому что мне нужно поплакаться кому-то в жилетку. Хотя, конечно, лучше было бы выйти к морю и проораться как следует, и пусть бы волны унесли всю мою тоску куда подальше.

Какая же я дура. Рассказывать, как прошел день, – это одно. А сетовать на конкретную соседку по коридору, такую, с фиолетовой кожей, – совсем другое. И это так нечестно…

Я со стоном поднимаю глаза на сводчатый потолок. Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь сидел здесь сейчас со мной. Как бы мне хотелось, чтобы у меня был друг.

В этот момент в дверь стучат, и от этого стука меня охватывает паника. Тщательно вытерев слезы, я открываю дверь.

На пороге возникает Оли с тарелочкой лимонного пирога с глазурью.

– Ты пропустила десерт, – улыбается она. – А ты ж так старательно брила лимоны, что будет справедливо, если и тебе достанется кусочек.

– Ну как я могу отказаться, – усмехаюсь я и забираю тарелочку. Пристроив ее на стол, оглядываюсь – и обнаруживаю, что Оли уже в комнате.

– Как-то в Ясеневых садах беспокойно в последнее время, да? – она складывает руки за спиной, оглядываясь по сторонам, а затем усаживается на краешек моей кровати.

– С тех пор, как тут появилась я, – нахожу я силы выдавить улыбку, и Оливия хмурится.

– Этот безмозглый херувим сам не понимает, что несет.

– Да все он понимает, – я усаживаюсь за стол и устало провожу ладонями по лицу. – А вот я нет. Творю звезды знают что. Я была одна с тех самых пор, как умерла моя сестра. И таскала все свои мысли с собой и ни с кем ими не делилась. – Ну, кроме тебя, Фи. – И я не знаю, чего мне больше хочется – заорать или нажраться в дрова.

– Мамочки, Сэйка, что за выражения? – Оли смеется, изображая притворный ужас. – Это ты в своих путешествиях нахваталась?

– Наверное, – я меряю ее выразительным взглядом и усмехаюсь.

– Ну, выпивки у меня с собой нет, но ухо я тебе подставить могу. Даже два. – Она поудобнее устраивается на моей кровати, скрестив ноги, и приглашающе похлопывает по матрасу рядом с собой. – А то тебе, похоже, и впрямь не помешает выговориться.

И тут, Фи, вопреки всякому здравому смыслу я забираю тарелочку с пирогом и усаживаюсь рядом с Оли на кровать.

– Вот уж не думала, что тебя окажется так просто затащить в постель.

– Так, ты все испортила, – я встаю.

– Ой, да перестань, – смеется она и тянет меня обратно – впрочем, я не особо-то и сопротивляюсь. – Я сама хотела поговорить с тобой, Сэйка. Хотела извиниться перед тобой за тот разговор на рынке.

Она оттягивает ворот рубахи так, чтобы я смогла прочитать вытатуированное имя.

– Я уже давно не слышала, чтобы кто-то произносил имя Хенли вслух, и это выбило меня из колеи. Я запаниковала. И, честно говоря, до сих пор не уверена, что готова про это рассказывать.

– А тебе и не обязательно. Это я должна извиниться, Оливия. Это я позволила себе лишнего. Не надо было тянуть тебя за воротник.

– Ну, не стоило, – она мрачнеет. Потом смотрит в залитое каплями дождя окно, поджав губы – э, да они трясутся… Похоже, у нее, как и у меня, на сердце камень. Может, целый валун, прикатившийся невесть откуда. Жаль, Фи, что нам никак нельзя поговорить втроем.

Интересно, а когда последний раз Оли изливала душу, – не думай, Фи, я догадываюсь, зачем она тайком зазывает к себе гостей. Это ведь так здорово, если не смущаться: хоть наизнанку вывернись, но те, кто слышал, видел, бокалы поднимал, утром покинет Ясеневые сады и больше никогда-никогда не вернется. Жаль, я так не могу, Фи.

А Оли все молчит. Наверное, ей просто скучно и наша новорожденная дружба для нее сущая ерунда? Как она тогда обтекаемо выразилась, «я просто люблю дразниться».

Оли вздыхает и выпрямляет спину.

– Извини. Я же сказала, что буду сидеть и слушать. Расскажи, чем занята твоя голова.

Я несколько раз моргаю, тоже выпрямляя спину и пытаясь собрать мысли в кучу.

– Да, точно, – я беру ложечку и наконец-то отправляю в рот кусочек пирога и пару секунд наслаждаюсь приятной сладостью. – Ну, ты же слышала, что сказала та дама на рынке.

– Слышала. Значит, на тебе проклятие? Что произошло?

Я сглатываю и начинаю:

– Честно говоря, это довольно грустная история…

Никогда не думала, что однажды расскажу кому-то всю правду, Фи. Мне всегда казалось, что наши жизни – наше общее начало и твой конец – принадлежат лишь нам одним. И больше про это никому знать необязательно. Все равно никто не прочувствует то, что чувствовали мы. Никто из окружающих никогда не отчаивался настолько – или не оказывался настолько глуп, да, – чтобы попытаться изменить ход судьбы.

Но тут, в Ясеневых садах, я поняла, что мы не так уж уникальны. И мне приходится напоминать себе, что пересказывать нашу с тобой историю не стыдно. Вокруг меня – не кучка высокомерных ведьм с якобы бесконечным запасом магической силы, которые в первую очередь зацепятся за то, что все мы на самом деле бессильны. А единственной абсолютной величиной в этом мире была и остается Смерть. И нет никаких способов подчинить ее себе.

Оглядываясь назад, я понимаю, что наша с тобой история началась со Смерти и закончилась ею же.

– Фиона, моя старшая сестра, была авантюристкой по натуре – бесстрашная, изобретательная, с отличным воображением. Она часто отправлялась в морские странствия. Да, она не обладала грозной славой, как ты, но на ее счету было немало путешествий, – я глубоко и тяжело вздыхаю. – Наши родители не одобряли выбранный ею образ жизни. Она то и дело уезжала в далекие страны, но после того, как начала привозить домой сокровища и артефакты, мать с отцом, конечно, сменили гнев на милость. Так что она была вольна заниматься чем пожелает. Кстати, Фиона тоже не стала выбирать конкретное направление в магии. Если ее что-то увлекало – языки ли, наука, музыка, – она бралась за изучение, и родители ей позволяли. А мне вот повезло гораздо меньше. Меня заставили – и я выбрала музыку.

Но напоследок я все-таки посвоевольничала и научилась играть на разных инструментах и читать ноты с листа самостоятельно, без всяких заклинаний. Родителей это не особо волновало, а Фионе нравилось – и это было единственное, что имело для меня значение.

Ну вот, Фи, вот я и дошла до самого сложного момента. И грудь начинает давить.

– А потом она с женихом отправилась в путешествие по Известняковым горам. Это очень опасное место. Один неверный шаг – и ты летишь в пропасть. Фиона уверяла нас, что как следует подготовилась ко всем возможным неожиданностям. Вернулись они через несколько дней. Джонатан, жених, потом муж, был серьезно ранен, а Фиона… спала и не просыпалась. И это было так странно – видеть ее абсолютно неподвижной, когда я привыкла к ней живой и веселой. Я с таким нетерпением ждала ее дома, предвкушала, как она будет рассказывать мне о горах, а… получила абсолютную тишину. Не думаю, что я понимала тогда всю серьезность ситуации, пока наконец ведьмы-медики не испробовали все варианты лечения. А потом я услышала, как одна сказала: «Она умирает», и напрочь лишилась рассудка.

Я так хотела вернуть сестру, что меня совершенно не волновало, что будет со мной. И нашла один-единственный способ, малоподходящий для молоденькой девчонки. Выяснила, кого именно надо призвать, чтобы мне вернули Фиону.

Оли изумленно моргает.

– Сэйка… ты призвала Смерть? Как? Для этого же нужен мощный источник… – она опускает глаза на мой опустевший медальон. – Твой источник силы…

– Еще маленькими мы увидели, как с неба упала звезда. Подобрали ее и оставили себе. Фиона настояла на том, чтобы припрятать ее. Сказала: стоит дождаться момента, когда нам понадобится настоящее чудо и огромная сила. А теперь Фиона умирала. И мне потребовалось чудо.

В памяти всплывает тот день, когда я вломилась в рабочий кабинет отца. Вскрыла замок на ящике с запретными текстами и нашла тот, в котором рассказывалось о Смерти. Затем заперлась у себя в спальне, пристроила звезду на пол и прочла древнее заклинание, призывающее Смерть. Мой голос дрожал, когда я выговаривала незнакомые слова, и в какой-то момент мне даже показалось, что произнесла какие-то из них неправильно. Но затем комнату заволокло густым дымом. Я громко позвала Смерть по имени – горечь в моей груди ощущалась так сильно, что, казалось, легкие горят огнем. Я ведь держала тогда в руках твою жизнь, Фи. Я не могла позволить себе напортачить. Я должна была вернуть тебя.

– Смерть немедленно явилась, и комнату залил яркий свет, так что я отвернулась. Известно же, что нельзя ни смотреть на Смерть прямо, ни касаться ее. Так что я склонила голову и начала умолять вернуть Фиону к жизни. Честно говоря, это больше походило на жалобный скулеж, чем на внятную речь, но Смерть услышала меня, почуяла мое отчаяние. Я была готова сделать что угодно, лишь бы сестра проснулась, и Смерть согласилась выполнить мою просьбу, но потребовала оплату. Я должна была отдать свою силу. Свою молодость.

Я глубоко вдыхаю и стаскиваю перчатки. Но Оли никак не реагирует на мои иссохшие руки, покрытые возрастными пятнами. Она продолжает слушать молча.

– Очнувшись, Фиона пришла в ярость. Она готова была умереть, можешь себе представить? Не хотела, чтобы я вмешивалась. Дескать, смирилась со своей участью. А затем еще и наши родители узнали, что я натворила, невероятно разгневались на меня за эту сделку со Смертью и изгнали из дома. Мое имущество и отложенные средства отдали Фионе. Меня все возненавидели, – я горько усмехаюсь, чувствуя, как по щекам ползут слезы. – Я просто пыталась помочь, и у меня получилось. Я спасла свою сестру. Смерть подарила ей еще три года, и этого хватило, чтобы она наконец-то вышла замуж и родила девочек-близняшек, похожих на нее, как две капли воды. В конце концов она смогла простить меня, – я бездумно ковыряю ложечкой пирог, – и последний год ее жизни мы провели вместе. Срок сделки постепенно истекал, и болезнь Фионы вернулась, так что бо́льшую часть времени она проводила в постели. Иссякала и моя сила. Я больше не могла использовать заклинания. Я жила с ней и ее мужем до самого конца, видела, как растут мои племянницы. А теперь мое тело болеет и стареет. Все быстрее и быстрее. Я не знаю наверняка, когда Смерть явится, чтобы забрать оставшуюся оплату. Но меня не напрягает это ожидание. И я не жалею, что спасла Фионе жизнь. Что навлекла на себя проклятие.

Колено Оливии упирается мне в ногу. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что она придвинулась поближе и хочет коснуться моих изъеденных проклятием рук, но я отдергиваю их.

– Тебе не обязательно якшаться со мной. Никому не хочется якшаться с проклятой.

Но Оли все равно берет меня за руки и переплетает пальцы. И я наконец-то чувствую под пальцами ее кожу.

– Я не боюсь находиться рядом с тобой. – Оли смотрит на меня удивительно нежно. Ее черные круглые глаза разглядывают меня так пристально, словно я – единственное, что сейчас существует на всем белом свете.

– По-моему, ты поступила очень храбро. Два раза. Последний – когда решилась рассказать мне об этом. Ты – не проклятие, Сэйка. Ни для Ясеневых садов, ни для Фрэнка. Ни для меня.

Я не успеваю понять, что плачу. Оли приглашающе раскрывает объятия, и я утыкаюсь в нее носом, всхлипываю куда-то ей в шею, и от ее кожи пахнет лавандой, а от волос – дождем.

– Все в порядке, Сэйка, – шепчет она, обнимая меня крепче. – Все хорошо.

Она поглаживает меня по спине, мурлыча ту мелодию, которую обычно играет на скрипке поздней ночью. И я закрываю глаза, наслаждаясь чужим живым теплом.

Я так боялась кому-то рассказать нашу историю, Фи. Думала, что все, кто узнает правду, возненавидят меня. И не захотят больше меня видеть. Но сейчас я рассказала – и ничего не произошло. И мир не рухнул.