Парад звезд буквально через неделю, Фи! А в комнате Игнация сущий бардак.

Мне приходится сесть прямо на пол, потому что диван завален книгами и письмами, а сверху возлежат несколько пар кальсон, но делать на эту тему замечания Игнацию мне слишком неловко. Может, я бы что-нибудь и пискнула, но он слишком поглощен своими исследованиями. Дочитав очередную книгу, я откладываю ее в сторону и подхожу к столу – Игнаций как безумный бегает глазами по строчкам. На мгновение отвлекшись, он впервые за все утро смотрит мне в глаза.

– Ты что, одежду сменила? – спрашивает он.

– Нет.

– На тебе другое платье.

Я опускаю глаза на свое голубое платье.

– Хильда сшила.

Удивительно, как он вообще заметил. А то сегодня уже третий день, как я ношу обновку.

– А в перерывах между гулянками по городу и примерками новых платьев и прочей фигней ты, случаем, не нашла минуточки проверить свои заклинания на работоспособность?

– Вы же знаете, что нет, – вздыхаю я. – Видите ли, у меня…

– …нет магической силы, – заканчивает эльф. – Это не моя проблема. Найди способ протестировать заклинания и оставь меня в покое, – он разворачивается на стуле так, чтобы не видеть меня вовсе.

Знаешь, Фи, вообще-то есть хорошее правило: не можешь сказать ничего хорошего – лучше помолчи.

Но это совершенно не означает, что я обязана держать внутри всё, что мне хотелось бы высказать Игнацию, дабы не оскорбить чей-то слух. Так что я выскакиваю из комнаты и отхожу подальше по коридору, где жертвой словесного избиения становится первая попавшаяся стена.

– Да это самый сиволапый, тупорылый… негодяй из всех! – ору я в пространство. – Вахлак! Неряха! Да как он вообще смеет? Как он смеет считать меня какой-то там безмозглой дурочкой, ничем, кроме дорогих побрякушек, не интересующейся? Да что он вообще обо мне знает? Он же ничего не знает, да, Фи?

Я замираю, сообразив, что обратилась к тебе вслух. Никогда раньше так не делала. Знаешь, за все время нашего мысленного общения я, пожалуй, даже ни разу не представляла, как ты стоишь рядом и меня слушаешь. По-моему, ты просто стала частичкой меня самой, второй половинкой души. Из воспоминаний о тебе, о твоих мыслях, из моей любви к тебе и рождался твой голос.

В коридоре стоит кресло, и я останавливаюсь и представляю, как ты в нем сидишь. Вот в этом самом кресле горохового цвета – и еще комментарий отпускаешь, дескать, что ж за мерзкий оттенок зеленого! Как будто кого-то стошнило… От этого мне становится смешно – представляешь, если бы наша матушка услышала от тебя подобную ремарку? Да с ней бы удар приключился. Но тебе было бы все равно, Фи, – тебе всегда нравилось играть на струнах ее нервов, проверяя их на прочность, а мне нравилось слушать, какая мелодия у тебя выходила.

Я прямо-таки вижу, как ты смотришь в окно из этого уродливого кресла. И кудряшки, может, даже заколотые какой-то драгоценной шпилькой или цветком, лежат красивым черным облачком вокруг твоей головы. Солнце озаряет твою темно-коричневую кожу, подсвечивает светло-карие глаза, и из-за этого ты вся кажешься будто… отлитой из золота.

Ты улыбаешься, и мое сердце сжимается – у вас с бабушкой одинаковые улыбки и одинаковые морщинки от частого веселого смеха.

И я спрашиваю тебя: «Как мне быть?»

А ты прекрасно понимаешь, что меня гложет. Игнацию от меня никакой пользы. Силы у меня нет. Я не могу сотворить даже самое простенькое заклинание.

Не лучше ли покинуть Ясеневые сады? Вернуться в дом твоего мужа. Или… теперь, без звезды, попросту оставить все в прошлом и начать с чистого листа. Продолжать искать приключения, пока мое проклятие не доконает меня окончательно – наши родители-то уверяют всех, что уже доконало. Как твердит Оливия, мне не обязательно здесь торчать.

Но ты просила высадить твой прах здесь. Очень настойчиво просила.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему ты выбрала именно Ясеневые сады в качестве последнего пристанища, Фи? И почему хотела, чтобы именно я исполнила твою волю?

Ты не отвечаешь. Конечно же. А я не могу додумать ответ за тебя. По крайней мере, такой ответ, который не разорвал бы мне сердце.

В этот момент раздается скрип, я оглядываюсь на лестницу – и вижу парящий в воздухе котелок.

Звезды всемилостивые, надеюсь, он не увидел, как я тут теряю связь с реальностью?

– Фил? – я улыбаюсь. – Доброе утро. Хороший денек сегодня, да?

Призрак не отвечает.

Понятия не имею, как правильно беседовать с привидениями, так что спрашиваю наугад:

– Ты доволен, Фил? Я нашла то, что ты хотел показать мне в дневнике Кайи. И выпустила Бел на свободу. Теперь Фрэнк на меня злится.

Вот это вызывает у Фила какую-то реакцию. Он направляется дальше по ступеням, но затем неожиданно замирает так, будто…

– Хочешь, чтобы я пошла за тобой?

Котелок уплывает. Судя по всему, это означает согласие.

Ступени впереди меня скрипят, а покачивающийся в воздухе котелок – единственное, что позволяет понять, в какую сторону двигается Фил. Миновав третий и четвертый этажи, мы оказываемся на самом верху, возле той самой двери, закрытой на все засовы.

Фил делает шаг вперед, но его шляпа ударяется об дверь и падает на ступени, прямо мне под ноги. Я поднимаю ее.

– Фил?..

Замки шевелятся и щелкают по одному – и дверь наконец-то открывается.

– Значит, ты умеешь ходить сквозь стены? Никогда не думала, что слухи о таких вещах – правда. Держи, ты уронил.

Фил забирает шляпу и водружает на голову. Затем отходит на шажок, пропуская меня на чердак.

С тех самых пор, как я узнала, что Фил обитает именно здесь, меня снедало любопытство – чем занят призрак в свободное время и зачем ему отдельное жилье? И вот я наконец-то на чердаке, где меня поджидает ответ на мой вопрос.

В квартире Фила высокие потолки с выступающими балками. На стропилах висит паутина, и немного сквозит. Я делаю шаг вперед, оглядывая шкафы – вместо книг на них теснятся сосуды, заполненные жидкостями; в одних переливаются блестящие субстанции, в других плавают странные существа. Вдоль стен и на пыльном полу свалены коробки, из-за чего чердак кажется тесным.

Фил движется вперед, показывая, как ловчее пройти по захламленному полу. Противно воняет сыростью, а от пыли нещадно дерет горло. Неудивительно, что Фрэнк поселил на чердаке именно Фила – любой, у кого оно есть, сразу начал бы жаловаться.

Кровати нигде не видно, зато имеется огромный дубовый стол, заваленный стопками старых потрепанных книг.

– Знаешь, я очень рада, что ты пригласил меня к себе. Хотела тебя кое о чем спросить. Это насчет Кайи. Конечно, я понимаю, что говорить о ней наверняка будет нелегко – она ведь была твоим другом…

Фил, по-прежнему не издав ни звука, скрывается между двумя стопками коробок. Чем-то пошуршав там, появляется снова, с еще одной коробкой в руках – и на ней надпись «Фил».

Поставив свою ношу на пол, он принимается там копаться. Заинтригованная, я встаю рядом, разглядывая содержимое коробки. Шляпы, часы, вырезки из газет… Наконец становится ясно, что Фил так отчаянно ищет.

Фотоальбом.

Тот на мгновение зависает в воздухе – Фил отвлекается, чтобы выдвинуть из-за стола стул. И пристраивает альбом на столешницу.

– Это для меня? Какой ты джентльмен, – я присаживаюсь, расправив подол платья.

Стол выглядит один в один как у Игнация – древние тексты о чудовищах, зельях и заклинаниях. Наверное, Кайя здесь работала. И дневников здесь целая куча – мне на глаза попадаются заголовки: «Зелья», «Свиные рыла», «Пыльца фей». От Кайи осталась целая коллекция.

Я открываю фотоальбом – старая обложка хрустит, странички слиплись. На первой же фотографии – мужчина, атлетически сложенный, в стильных очках и с яркой улыбкой. Это студийное фото, с белым фоном. Мужчина сидит на корточках, а рядом с ним – собака, облизывающая его лицо.

– Это ты?

Котелок утвердительно покачивается.

– Ого, Фил, ты был таким красивым! Не сомневаюсь, что ты не знал недостатка во внимании.

На следующих страницах – снимки уже коллективные, и на каждом из них присутствует Фил со своей собакой. Я просматриваю хронику его жизни. По выпускным фотографиям из школы я понимаю, что специализацией Фила были исследовательская и сельскохозяйственная деятельность. Судя по фотографиям, он всю жизнь дружил с добродушным парнем из той же школы. Вот он рядом с невестой на снимках со свадьбы Фила, проходившей в поле, украшенном фонариками, в компании ведьм и фей всех сортов.

– Как красиво! – отмечаю я, просматривая снимки, углубляясь в изучение жизни Фила. Он жил в городе, в северной части, как и мы с тобой, Фи. Его супруга тоже была чародейкой, и, судя по всему, они работали вместе – на некоторых снимках на них одинаковые белые халаты с зеленой инсигнией на рукаве – книжка в окружении венка из колосков.

– Исследования и сельское хозяйство? Фил, да ты по-настоящему мозговитый человек! В смысле, призрак…

Пролистывая страницы альбома, я все больше убеждаюсь, что у Фила была весьма насыщенная жизнь. Он получил образование, сочетался браком с любовью всей своей жизни, много путешествовал то вместе со старым другом, то в компании своего пса. Но по мере того, как один год сменяет другой, на снимках Фил, его супруга и их верный приятель становятся все старше. На лбах и в уголках глаз появляются морщинки, а в кудряшках, бородах и усах прибавляется седины.

А на следующих фото остается лишь Фил и его собака.

И яркая улыбка Фила исчезает тоже. На всех последующих снимках он ищет утешения у собаки, всякий раз крепко ее обнимая.

А потом исчезает и собака. На последней странице – всего один портрет. На нем Фил сидит в кресле, уже совсем постаревший, и смотрит в окно – задумчивый и какой-то несчастный.

Я закрываю альбом, сглотнув подступивший к горлу комок. Я знала, что все это время Фил был мертвым, но как-то раньше не задумывалась всерьез, каково это. А ведь и он сам неживой, и вся его маленькая семья покинула этот мир.

– Мне очень жаль, Фил, – я протягиваю ему альбом. – Судя по всему, твоя жизнь была полна любви.

Призрак снова кивает.

– Спасибо, что позволил мне на нее взглянуть, – я встаю из-за стола. – Должно быть, это очень тяжело – разлучаться с любимыми. Но почему ты не ушел за ними? Ты зачаровал свою душу, чтобы та осталась здесь?

Фил достает из коробки еще одну фотографию и передает ее мне.

Там его, живого, с обеих сторон обнимают Фрэнк и Кайя.

Последняя, оказывается, была выше Фила на добрых полторы головы. И ее ярко-рыжие волосы доставали до самой земли. Невероятная красавица.

– Какое славное трио! – улыбаюсь я. – Значит, ты знал Кайю до того, как она умерла. А она, случаем, не начала себя странно вести перед… – Фил отнимает у меня фотографию и торопливо уходит. – Фил, погоди! Прости, пожалуйста, я не хотела тебя расстроить… – я спешу следом по лабиринту коробок.

Призрак останавливается около дальней стены и начинает сдвигать в стороны коробку за коробкой. Пыль летит во все стороны, и я закашливаюсь.

– Фил, что ты делаешь?

А за коробками обнаруживается кусок брезента, закрывающий часть стены. Призрак резким движением сдергивает его, открывая дыру почти в два метра шириной. Такая огромная – и как мы ее только не заметили? Знает ли о ней Фрэнк, интересно? А Оливия?..

Пальцы Фила обхватывают меня за запястье и мягко тянут вперед, заставляя коснуться поврежденной стены. Древесина от моих прикосновений осыпается, как дешевая краска, и почему-то еще и поблескивает.

Это не обычные повреждения. Здесь явно потрудились какие-то сверхъестественные силы.

– Не понимаю… – я снова протягиваю руку. Воздух звенит, напитанный магией, но эта магия ощущается совсем иначе. Она более сильная, более холодная… – Ох, Фрэнк…

Фил поднимает брезент и начинает прилаживать его на место. Я моргаю, наблюдая за этим действом. Тот дневник Кайи… похоже, Фил пытался рассказать мне вовсе не про Вельзибел, а про Кайю… Или про Фрэнка. Или про дом… Поди догадайся…

– А странные сны о доме, которые я вижу, – тоже твоих рук дело? – Призрак кивает, а затем сует мне ту фотографию, где они втроем. – Не понимаю, о чем ты. Полагаешь, мне стоит поговорить с Фрэнком? Он второй день подряд отшельничает. Только я не уверена, что он обрадуется. Я выпустила Вельзибел, и ему требуется время, чтобы… – Я смотрю на фотографию, на Фрэнка, на то, как его мохнатые лапы обнимают сразу и Фила, и Кайю. – Ладно, поговорю с ним.

Я протягиваю снимок обратно, но призрак легонько отталкивает ее – дескать, оставь у себя. А потом возвращает коробки на место, словно здесь и вовсе никого не было.

* * *

Я стучу в двери Фрэнка, глядя на силуэтные портреты – его и Кайи. По крайней мере, здесь, на этой двери, они по-прежнему вместе. И целуются, как живые.

Створка открывается, разлучая силуэты. Заметив меня, Фрэнк округляет глаза и пытается закрыть дверь, но я успеваю подставить ногу.

– Фрэнк, погоди.

– Я думал, это Иветта обед принесла.

– Я могу заменить ее, если хочешь, – я все еще пытаюсь не дать ему закрыть дверь, не сомневаясь, что он попросту дурачится, иначе захлопнул бы в один миг.

– Нет, спасибо, я не голоден.

– Фрэнк, прошу тебя… – ною я.

Помедлив, он все-таки уступает, и я вваливаюсь в его покои. Здесь все такое огромное, что я чувствую себя муравьем.

Без сомнения, все крыло зачаровано от пола до потолка – самого высокого из всех, что я видела в доме, расписанного теми же лазурными облаками и звездами, как и холл. Красно-золотой шерстяной ковер тянется от дверей до самой гостиной, где над головой болтается люстра-канделябр. Тут же – здоровенный диван и не менее здоровенный камин с массивной лепниной.

– Я тебя внимательно слушаю, – говорит Фрэнк. А я про себя радуюсь, что он не запустил себя, пока отсиживался в уединении, – на нем серо-зеленый кардиган, а грива аккуратно расчесана.

– Я хочу извиниться.

– Тебе и впрямь стыдно? – поднимает бровь Фрэнк.

Я закусываю губу. Нет, все-таки я совсем не умею врать.

– Честно говоря, нет. Мне не стыдно.

Фрэнк вздыхает.

– Ты выпустила Вельзибел, – напоминает он, – а еще солгала насчет своей силы.

– Ладно, хорошо, я солгала, и за это я действительно хочу извиниться. А вот за Вельзибел извиниться не могу. Сейчас ты, конечно, думаешь, что я позволила себе лишнего, но со временем ты меня простишь.

– В самом деле? – Фрэнк фыркает. – С чего ты так решила?

Я сурово смотрю ему прямо в глаза:

– Кто-то должен был сделать это за тебя, Фрэнк. Я не знаю, что именно происходит, но тебе нужна помощь. Я беспокоилась. И память твоя становится все хуже и хуже.

Он смеется – и от этого смеха у меня внутри почему-то все вскипает.

– Моя память в полном порядке.

– Она совершенно не в порядке! И ты не в порядке. И дом не в порядке. И все Ясеневые сады не в порядке. – Я подхожу ближе и понижаю голос практически до шепота: – Здесь буквально все разваливается, ты сам об этом знаешь. Что происходит?

Фрэнк сглатывает и отступает на шаг.

– Ничего не разваливается, – отвечает он, запуская пальцы в собственную гриву. – Все под контролем.

– Вот видишь? Вот именно поэтому я и должна была выпустить Бел вместо тебя. Потому что ты просто убегаешь от проблем. Это нездоровый подход.

Фрэнк уходит в глубь комнаты, берет с высокого кофейного столика чашку с чаем и аккуратно отхлебывает.

– Тебе и впрямь хочется откровенно поговорить о том, как убегают от проблем, Сэйка? – спрашивает он, приподнимая лохматую бровь.

И меня словно ледяной водой окатывает.

– Это другое.

– В самом деле? – Фрэнк отставляет чашку. – Тебя никто отсюда не выгонит, здесь мое слово твердо. Но, Сэйка, тебе вовсе не обязательно пасти меня все время. Я – не сломанная вещь, которую надо чинить.

– Я не пытаюсь тебя чинить, Фрэнк, а хочу помочь.

– Ты сама сказала, дословно – кто-то должен был выпустить Бел вместо меня. Что тебя вообще навело на такую мысль?

– Потому что ты… ты сам все для этого сделал. Ты уже не мог отличить, где реальность, а где то, что ты хочешь видеть. И Бел – как перед этим и Кайя – тяготила твою совесть.

– Но и она, и Кайя были моей ношей, Сэйка. И никто не просил тебя вмешиваться. Мне хватало сил справиться самостоятельно.

– Тебе не хватало сил, Фиона! Тебе требовалась моя помощь!

Я буквально вижу тебя сейчас в этой комнате, Фи. Ты стоишь рядом с Фрэнком, и вы вдвоем таращитесь на меня во все глаза, слегка приоткрыв рот.

«Никто не просил тебя вмешиваться, Сэйка», – звучит твой голос в моей голове.

– Никто не просил тебя вмешиваться. Ты должна это понять, – спокойно говорит Фрэнк.

– Надеюсь, со временем ты поймешь мои мотивы и сумеешь меня простить, – эти слова адресованы вам обоим.

А затем я ухожу, медленно закрыв за собой двери.