На то, чтобы добраться до города, уходит час. Все это время я смотрю в окно – сельская местность постепенно сменяется городскими районами, многочисленными высотными зданиями, закрывающими солнце. Уже на выходе из вокзала ненадолго останавливаюсь, разглядывая зачарованные строения – они выше и шире, чем, казалось бы, технически возможно. Горожане – ведьмы, феи, чудовища – снуют туда-сюда, разодетые по последней моде. От каждого, кто проходит мимо, удушливо веет парфюмом.

Мороуз ведет нашу компанию в глубь оживленных улиц. Город почти не изменился, Фи. Его жители всё такие же грубые, и их головы по-прежнему забиты самыми тривиальными вещами. Они постоянно спешат и распихивают тех, кто мешает им пройти.

Мы направляемся в район Южного тупика, и высотные здания становятся все менее высотными, на смену стеклу и мозаике приходят грязные кирпичи и бетон, а стены начинают щуриться зарешеченными окнами магазинчиков, занимающих первые этажи.

Мы с тобой никогда не уходили в город так далеко, Фи. Дом из детских воспоминаний стоит на севере, и мы росли в уюте и безопасности, подальше от всякой маргинальщины. Родители строго-настрого запрещали нам пересекать границу района, и мы всегда их слушались.

Так что, оказавшись на рынке, среди странных ведьм, продающих всякие затейливые товары, я чувствую, будто нарушила табу. Торговцы перекликаются, смеются и сквернословят, и я все явственнее ощущаю себя попирающей родительскую волю – впрочем, ничуть не сомневаюсь, мать с отцом разочарованы мной дальше некуда, так что им совершенно все равно, где я нахожусь.

Южный тупик всегда представлялся мне пустынным и мрачным, с ждущими легкой поживы карманниками в каждом темном углу. Потому я и сумочку не стала брать. Но Мороуз, минуя всякие закоулки, переходит на другую сторону широкой улицы; на ее булыжной мостовой раскинулись палатки всех цветов и размеров. В воздухе густо пахнет жареным маслом, едой и благовониями.

Я изо всех сил стараюсь не таращиться во все стороны, но не выходит – под ярким оранжевым навесом как раз завязалась ссора между торговцами, продающими бижутерию и шарфики.

Дальше нам попадается прилавок со всякими диковинами и старинными сувенирами. Один из них привлекает мой взгляд, и я резко останавливаюсь.

Это маленькая музыкальная шкатулка из дерева. Я беру ее в руки, чтобы разглядеть получше, и сердце болезненно ноет. Белая краска облезла, замочек сломан…

– Тебе что-то приглянулось? – голос Оливии заставляет меня вздрогнуть.

– Эта музыкальная шкатулка похожа на ту, что была у меня в детстве. Сначала она принадлежала моей сестре, а потом перекочевала ко мне. Мы с сестрой обе любили музыку.

Звезды всемилостивые, Фи, мне кажется, это было целую жизнь назад.

Как же все-таки странно работает скорбь. Вот я шла, вся такая спокойная и уверенная, по этим странным улицам, вымощенным булыжником, – и вдруг бац, и вот она ты. Буквально всюду. В моих мыслях. В моем сердце. Я просто не могу не обнаруживать тебя на каждом шагу.

– Ты чего? – спрашивает Оли, пристально вглядываясь мне в лицо, и даже почти решается коснуться моего плеча, но в последний момент убирает руку.

– Все хорошо, – я возвращаю шкатулку в кучу безделушек, и мы идем дальше.

Мороуз приводит нас к желтой палатке Ясеневых садов, установленной у самого канала, тянущегося через весь город. Речные трамвайчики уходят от причалов Южного тупика на север. Я засматриваюсь на воду – пляшущие на поверхности блики такие яркие, что глазам больно, – и едва не подпрыгиваю от неожиданного гудка очередного трамвайчика.

– Да, тут, у воды, шумновато, имей в виду, – усмехается Мороуз и торжественным жестом расстегивает молнию палатки, открывая прилавок. Над ним висит огромная деревянная вывеска, гласящая: «Совсем Дикая, Органически Произведенная Продукция». Звезды всемилостивые, кто это написал?..

А вторая строчка, поменьше, но тоже большая, добавляет: «Пс-с-ст, У Нас Есть Драконьи Яйца!»

– Наверное, пока не стоит рекламировать нашу продукцию? – интересуюсь я. – По крайней мере, до тех пор, пока у нас в саду что-нибудь не вырастет.

– Да, точно, – Мороуз запрыгивает за стойку, чем-то грохочет и вытаскивает доску с другой вывеской, явно наспех сооруженной.

– Эту я вчера сделал, – он шлепает ее на прилавок.

На вывеске значится: «Дикая, Органически Произведенная Продукция… Ладно, Проехали».

– Замечательно, Мороуз, – вздыхаю я.

– Семена, которые мы высадили, прорастут не сразу, – Иветта оглядывается на Мерри. – Давай поищем какое-нибудь зелье для сада?

– Мне нравится эта мысль, – кивает тот. – Мороуз?

Тот фыркает и выдает им несколько медяков:

– Больше не получите. Тратьте с умом.

Херувим и фея уносятся вглубь лабиринта палаток, как восторженные и беззаботные детишки, а следом за ними плавно улетает и котелок Фила.

А Мороуз водружает три яйца Бел на прилавок:

– Ну, это точно последние.

– А тебе Фрэнк поручил торговать на рынке или ты сам вызвался? – спрашиваю я, и херувим складывает руки на груди.

– Да что ж ты такая любопытная…

– Это просто вопрос, Мороуз. Ничего такого.

– Да, идея Фрэнка, – сознается херувим со вздохом. – Он посчитал, что мой… гнев поутихнет, если я буду проводить время подальше от братца. Ну и споры с покупателями позволяют выпустить лишний пар.

– А тебе не стоит полетать и подыскать что-нибудь для себя? – предлагает Оли. – Иди потрать пару медяков. Ты же так тяжело работаешь, Морик…

– А ты чего такая заботливая? – прищуривается херувим.

– Ну, если не хочешь, так принарядим тебя в хорошенький костюмчик, чтобы привлечь каких-нибудь богатеньких покупателей.

– Ладно, ладно, – Мороуз оглядывается на меня. – Не позволяй всяким идиотам задурить тебе голову.

– С ней все будет хорошо, – Оли приобнимает меня за плечи, и я невольно выпрямляю спину. – Я присмотрю, чтобы она не напортачила.

Мороуза такой вариант, похоже, устраивает, так что он улетает прочь, почесывая на ходу зад, и вскоре скрывается в толпе. И до меня только сейчас доходит, что мы с Оливией остались у прилавка вдвоем.

– А куда исчезла Хильда? – я кручу головой.

– У нее свои дела. И знакомые, с которыми надо повидаться. – Оли встает прямо перед палаткой и, потянувшись как следует, широко зевает. – Так, ладно, где там все наши богатенькие покупатели?

Она оглядывается по сторонам, прикрывая глаза ладонью от солнца, а потом стаскивает жилет и разминает загорелые татуированные руки. И, ухмыльнувшись, оглядывается на меня:

– Значит, ты собираешься продать эти яйца вместо нашего маленького Морика? Так возражала против этой затеи, что ж теперь-то передумала?

– Ну, Вельзибел теперь сама за себя, а яйца-то у нас остались, – я ковыряю нитки, выбившиеся из швов перчаток. – Как ты думаешь, Фрэнк простит меня?

– Без понятия, – Оливия опирается на прилавок. – Или простит, или из его дырявой памяти вылетит все, и тогда утреннее шоу пойдет по второму кругу.

– Раз так, вероятно, мне стоило тебя послушать. И как я об этом не подумала…

– Ты сделала то, что казалось тебе правильным, пусть Фрэнк и рассердился на тебя из-за этого. Кстати, мы все думали об этом уже не первый день. Бел требовалось отпустить, но никто не решался поговорить с Фрэнком. Иногда он бывает упрямым, и требуется крепкая рука, чтобы помочь ему осознать собственную глупость.

– Хм, кажется, одна такая рука у нас имеется, – улыбаюсь я, и Оли подмигивает мне. А я снова опускаю взгляд на перчатки. – Иветта обмолвилась о том, как вел себя Фрэнк… после смерти Кайи. Ты пыталась помочь ему, когда он начал терять связь с реальностью. Ты всегда о нем заботилась, да?

Оли отводит глаза.

– Он был рядом со мной, когда это было нужно. И я перед ним в долгу, – она на мгновение умолкает, затем вымученно улыбается: – Например, просто обязана проследить, чтобы ты сдержала слово и продала все эти яйца. Ты вообще когда-нибудь занималась чем-то подобным?

Она продолжает насмешливо скалиться, но в ее глазах плещется отчаяние. И я понимаю – ей очень не хочется обсуждать Фрэнка. Ладно, не хочет – значит, не будем.

– А с чего вы с Мороузом взяли, что я какая-то принцесса, которая за всю жизнь и пальчиком не шевелила? Шевелила, знаешь ли.

– О, – усмехается Оливия. – Это когда ты колесила по свету, влипая в одно захватывающее приключение за другим, да?

– Именно, – киваю я.

Оли улыбается и подается вперед:

– Ах, как бы мне хотелось услышать хотя бы про один эпизод, когда тебе…

– Извините, пожалуйста, – раздается чей-то голосок, и мы оборачиваемся. К прилавку подходит молоденькая эльфийка. Ее длинные косы покачиваются на ветру, открывая острые ушки. В руках у нее небольшая сумочка.

– Вы продаете драконьи яйца? – уточняет она.

– Именно так, – улыбаюсь я, – а ты хочешь купить яйцо?

Девочка кивает и подходит еще на шаг ближе.

– Правда, я не очень хорошо представляю, как ухаживать за драконом.

– Ох, а я как раз в последние дни много читаю о драконах и прочих магических существах. Конкретно этот вид – северный дракон. У них желтая шкура и ядовитый хвост, но если обращаться с ними правильно, то никакой опасности не будет. Дай-ка припомнить… – я перебираю в уме заметки Кайи. – Ах да, если эти детеныши пойдут в мать, то их потребуется кормить ягнятиной – это их любимая еда. И да, они изрыгают настоящий огонь, так что поаккуратнее с сеном и прочими легковоспламеняющимися…

– Сэйка… – аккуратно перебивает меня Оливия.

Я оглядываюсь, а затем, увидев ее лицо, перевожу взгляд на эльфийку – та замерла, совершенно ошарашенная.

– Честно говоря, по здравом размышлении, я не уверена, что готова завести дракона, – замечает она.

– Эй! – Оли перепрыгивает через прилавок и приседает на корточки, заглядывая девочке в глаза. – Все, что сказала моя подруга, – правда, но она забыла упомянуть еще кое-что. Этот дракон – невероятно преданный, – сообщает она, кладя девочке руку на плечо, – и любящий. Такие драконы обожают слушать истории, только успевай рассказывать. Они могут быть добрыми и ласковыми, но только если их хозяин будет добрым и ласковым. Ты сможешь стать таким хозяином? Мне вот кажется, у тебя получится.

– Да, я могу, – кивает эльфийка.

– Значит, все остальное не имеет значения, – улыбается Оли. – Если ты постараешься стать этому дракону хорошей хозяйкой и хорошим другом, он будет любить тебя в ответ так же сильно, – она берет одно из яиц и протягивает девочке. – Что скажешь?

– Спасибо, – улыбается в ответ та. – Сколько оно стоит?

– Десять серебряных монет.

Я округляю глаза. Вообще-то мы продаем их по шесть.

Девочка запускает руку в сумочку, вытаскивает десять монет и кладет их на прилавок:

– Столько хватит?

Я выразительно оглядываюсь на Оли и возвращаю малышке две монеты:

– Только для тебя, моя хорошая.

Та широко улыбается, прижимая к груди яйцо:

– Спасибо вам огромное! – и с этими словами убегает прочь, счастливая донельзя.

– Вообще-то это было жестоко, знаешь? – замечаю я, когда девочка скрывается в толпе, и собираю с прилавка монеты. – Не стыдно тебе ей мозги запудривать?

Оли ловко заскакивает обратно за прилавок.

– «Только для тебя, моя хорошая», – передразнивает она. – А сама ей вернула всего две монетки.

– Нам нужны деньги.

– А, то есть когда ты так делаешь, все нормально, а когда я, так, типа, нехорошо? – смеется Оливия.

– Да, именно так. А ты умеешь общаться с детьми, знаешь ли, – замечаю я, глядя, как дикарка повыгоднее пристраивает два оставшихся яйца на стенде, чтобы те точно угодили на глаза потенциальным покупателям.

– Это ты сейчас к чему? – оглядывается ведьма.

– Просто делюсь впечатлениями, потому что на это порой действительно здорово смотреть. На церемониях, или сейчас вот… У тебя получается с ними разговаривать.

– Ну, – Оли опирается на один из металлических столбиков, поддерживающих стенд, – дети частенько оказываются никому не нужны. Так что от меня не убудет, если я додам им немного внимания.

Спустя некоторое время к нам заглядывает еще один покупатель – студент университета, которому яйцо дракона требуется для исследований. Расспросив его как следует о намерениях и убедившись, что он не будет обращаться с потомком Бел дурно, я позволяю ему приобрести яйцо. И даже пытаюсь кое-как поторговаться, хотя выходит, конечно, очень неловко.

Платить десять серебряных монет он не хочет, девять тоже. Я сбавляю до семи, но и это его не устраивает.

Оли предлагает ему купон на бесплатную продукцию в счет будущего урожая. Студент соглашается, пусть и неохотно. Выложив семь серебряных монет – и еще одну медную, – уходит с покупкой.

И, как только студент скрывается из виду, Оли оборачивается и со смехом спрашивает:

– Это что сейчас такое было?

– Да ладно, не так уж плохо и вышло.

– Это ты торговаться пыталась?

– Это был мой первый раз.

– Ты вообще когда-нибудь имела дело с деньгами? – Оли моргает.

– Ну… э-э-э… – тяну я, склонив голову набок.

– Небеса милосердные… Не имела, судя по всему.

– Да, – скрещиваю я руки на груди, – если честно, за время странствий мне не приходилось беспокоиться о деньгах, но…

– А, так ты у нас богатая? – спрашивает Оли и кивает каким-то своим мыслям. – Так, я поняла. Теперь все окончательно встало на свои места.

– Я не богатая.

– А богатые никогда не сознаются, – Оли рассматривает меня, с трудом сдерживая улыбку. – Все нормально. Я наконец-то поняла, почему ты такой оранжерейный цветочек.

– Я? Оранжерейный цветочек?

– А то ж, – Дикарка опирается на прилавок. – У тебя же буквально на лбу все написано. Хочешь, прочитаю? Ты покинула дом, чтобы поглядеть мир, так? Мамочка с папочкой дали тебе энную сумму денег, чтобы ты могла «поискать себя», потому что, очевидно, в городе ты этого сделать не могла. Нет-нет, тебе требовались серьезные испытания, чтобы познать истинный смысл жизни, так что ты отправилась в далекие края на поиски приключений. А теперь, когда денежки кончились, ты со всех ног побежала домой. А теперь скажи, где я ошиблась, – ухмыляется она.

Я смаргиваю, чувствуя, как во рту пересохло.

– Ты вообще нигде не ошиблась.

– Ну вот видишь, какая я проницательная. – Она задумчиво постукивает костяшками по прилавку. – Я только вот чего не понимаю – чего ты в Ясеневых садах-то маешься? Могла бы давно уехать.

– Мне кажется, я в каком-то смысле полюбила Ясеневые сады. И пока не готова бросить вас всех. Уж точно не сейчас.

Оли хмурится.

– Что ж, как только ты закончишь свое дело… высадишь прах сестры, в смысле…

– Я понимаю, о чем ты.

– А потом собираешься вернуться домой, к мамочке с папочкой? И снова заживешь своей отполированной богатой жизнью?

– Сказать по правде, мне некуда возвращаться.

Оли недоуменно наклоняет голову, но мне не больно-то хочется объясняться. Так что я меняю тему:

– Ну, ладно, а что насчет тебя? У тебя вся жизнь буквально на коже расписана, – мой взгляд скользит на ее татуированным рукам и ключицам – хорошо, что можно разглядеть рисунки получше, не испытывая ни капли неловкости. Руки Оливии до самых плеч оплетают чернильные узоры, а на груди, по большей части скрытая рубашкой, темнеет надпись – чье-то имя, выведенное витиеватым шрифтом.

– Ты говорила, что некоторое время провела в море, а тут-то об этом написано прямо, – я указываю на чернильно-черные волны, набитые на ее предплечье, и, скользнув глазами по киту, останавливаюсь на метке из трех линий на ее запястье.

– Хм-м… три линии… Старпом?

– Бери выше – капитан, – поправляет она. – Даже как-то обидно, что ты обо мне не слышала. Ты ведь тоже по морям болталась.

– Именно что болталась, – усмехаюсь я. – Всего-то неделька-другая…

– Неделька-другая? – Оли делает большие глаза. – А я и не догадалась! Вот же дура безмозглая, я-то думала, ты – настоящий морской волк…

– Ладно, ладно, кончай уже! – тяну я, качая головой. – Значит, ты у нас – знаменитый капитан?

Оли улыбается, глядя куда-то в пространство:

– О да, одно время обо мне ходила весьма дурная слава! Говорили, что если где-то есть монстр, которого надо убить, или реликвия, которую стоит отыскать, то за ними непременно явится она – одновременно и ведьма, и чудовище. Кажется, это было целую жизнь назад…

– Ясно, – я продолжаю разглядывать татуировки, теперь уже задумываясь о значении нарисованных на фиолетовой коже монстров. А потом поднимаю глаза и замечаю черные петунии, оплетающие ее плечо.

– Петунии – символ внутреннего смятения из-за потери чего-то. Или кого-то.

Сама не знаю, что меня дернуло, но я поднимаю руку и касаюсь ворота ее рубашки, оттягиваю слегка, чтобы прочитать имя, написанное на ключице. Оливия моментально, хотя и мягко, перехватывает мою руку, и на ее пальце сверкает серебряное кольцо.

– Сэйка, прекрати.

Поздно. Я уже успела прочитать имя. Оли спокойно смотрит на меня.

– Кто такой Хенли? – интересуюсь я.

– Извините, я бы хотела приобрести яйцо, – возле прилавка возникает женщина с добрым хорошо знакомым лицом. Я чувствую себя так, словно меня окатили ледяной водой.

В руках у женщины – охапка подсолнухов. Твои любимые цветы, Фи.

– Госпожа Сэйка? – женщина нервно усмехается. – Глазам своим не верю – уж не привидение ли передо мной?

Я округляю глаза.

– Лорна?.. Ради всего святого… Что ты делаешь в Южном тупике?

– Мастер Джонатан любит, чтобы в доме круглый год стояли живые подсолнухи, – поясняет та. – Это ведь любимые цветы его жены – полагаю, вы и сами это прекрасно знаете. – Тень тревоги омрачает ее добродушное лицо: – Ему требовалось чем-то поднять настроение после того, как он получил то странное письмо от вас. Ваши родители объявили всем, что вы умерли, что, дескать, губительное проклятие в конце концов доконало вас, и мастер Джонатан счел, что письмо дошло до него уже после вашей смерти.

Оли резко оглядывается на меня:

– Это о чем она сейчас?

А у меня начинают трястись руки. Родители всем говорят, что я умерла? Неужели они настолько презирают меня, что предпочтут мертвую дочь проклятой?..

Я закрываю рот рукой, стараясь не разрыдаться, как маленькая. И, затолкав отчаяние подальше, улыбаюсь, хотя глаза предательски режет.

– Нет, Лорна, я совершенно точно живая, – я трясущимися пальцами подкатываю поближе оставшееся яйцо. – Да, ты хотела приобрести яйцо дракона?

– Это для девочек. Им захотелось дракона, – тревога в глазах женщины сменяется радостью. – Ох, мастер Джонатан с девочками непременно захотят с вами повидаться.

– Вообще-то, Лорна… – я подаюсь вперед, но та отстраняется. Не думаю, что она нарочно это сделала, чтобы меня обидеть, но все-таки и впрямь стоит держать дистанцию. Так что я тоже отстраняюсь. – Я бы хотела попросить тебя не говорить Джонатану, что ты меня видела. Не хочется создавать проблемы семье. Пожалуйста, сохрани нашу встречу в тайне.

Лорна моргает, явно не до конца понимая, но все равно кивает.

– Ох, да, конечно, госпожа. Никому ни слова. Ни звука.

– Я буду очень тебе благодарна, – улыбаюсь я.

Она расплачивается за яйцо – я беру с нее побольше – и низко кланяется:

– Надеюсь, вы сумеете восстановить прежнее здоровье, госпожа.

Лорна уходит, и я машу ей вслед, чувствуя, как Оливия сверлит меня взглядом. Однако стоит мне повернуться, как она тут же отворачивается, и некоторое время мы обе молчим, не решаясь задать друг другу вопрос.

Слава звездам, буквально сразу же в палатку вваливается Хильда, благоухающая сиренью и эвкалиптом. Следом за ней по воздуху вплывают сумки с покупками и плавно опускаются на землю.

– Ох, мне и впрямь требовалась такая прогулка, Сэйка. Как ты догадалась? – спрашивает она.

– Очень рада… а где… м-м-м… где вы были, Хильда?

– А, да поторговалась с кое-какими ремесленниками. Удалось раздобыть еще трав, несколько новых платьев, полировку для моих камней и кое-какие ингредиенты для травяных чаев. Ты меня, честно говоря, прилично разорила.

Что ж, ее чаи – единственное, что помогает мне прийти в себя. Мерзость та еще, но это временное средство – до тех пор, пока я не добуду кусочек звезды.

– Кстати, Сэйка, взгляни-ка на это, – порывшись в одной из сумок, Хильда вытаскивает длинный отрез алой тафты. – Можешь носить ее или на голове, или на плечах – как тебе больше нравится.

– Какая красивая, – я беру в руки жесткую блестящую ткань. – Жаль, что у меня ничего под нее нет.

Глаза Хильды вспыхивают энтузиазмом.

– Ох, а я как раз придумала под нее идеальное платье. Предоставь все мне, – она убирает ткань в сумку и, распрямившись, наконец-то замечает, что мы с Оливией какие-то тихие. Молочно-белый глаз коротко сверкает. – Так, между вами что-то произошло.

– Нет-нет, – поспешно откликаюсь я.

– Ничего не произошло, Хиль, – Оли неловко трет загривок. Но когда я оглядываюсь на нее, она отворачивается. Видимо, не может посмотреть мне в лицо…