Я вздрагиваю и открываю глаза. Сердце бешено колотится, затекшая шея отчаянно ноет. Шевельнув ногой, я обнаруживаю на коленях забытый дневник Кайи.

Значит, все это – пригрезившийся кошмар. Надо сказать, вовсе не похожий на сон. Слишком реальным, слишком осязаемым все было.

Я выхожу из комнаты – снаружи уже темнеет. Похоже, обед пролетел мимо. Последние лучики заходящего солнца заглядывают в окна. Я отправляюсь на четвертый этаж, испытывая неприятное чувство дежавю.

К моему огромному облегчению, вместо коридора со сценами из жизни Хильды там небольшая площадка с креслом и столиком, притулившимся возле двери. И ни одной фотографии.

Мне становится чуточку спокойнее. Если здесь все не так, как в моем сне, значит, и на чердаке ничего страшного нет. Никакая крыша не разваливается. Все это – просто страшный сон.

Но я хочу убедиться наверняка, так что продолжаю подниматься. Ступени скрипят под ногами. А наверху меня ждет та самая одинокая дверь из сна.

Однако добраться до нее я не успеваю – кто-то окликает меня по имени.

Внизу у лестницы стоит Хильда – в ночной рубашке, в маске для сна, поднятой на лоб, седые кудри спрятаны под шелковый чепец.

– Добрый вечер, Хильда.

– Я так и знала, что мне не показалось – кто-то крадется…

– Ну, «крадется» – это громко сказано. Я всего лишь… э-э-э… – честно говоря, я и сама не знаю, что собиралась сделать. Постучаться и попросить Фила показать мне чердак?

Хильда улавливает мою заминку.

– Спускайся давай, Фил не любит принимать гостей.

Я повинуюсь. Хильда открывает дверь комнаты, и оттуда вырываются ароматы сирени и эвкалипта.

– Заходи, – зовет она, оглянувшись через плечо, – у меня для тебя кое-что есть.

В комнате оказывается полно картин в рамах и всяких безделушек. В шкафах теснятся разнообразные диковинки, стены украшают цветастые гобелены. На каминной полке возле кровати – курильница с благовониями. Возле камина – диванчик, обитый тканью с узором из роз. И, как и у Игнация, у Хильды имеется собственная кухонька со шкафчиками, заставленными баночками с чайными сборами.

На глаза мне попадается огромная деревянная ширма для переодевания, а рядом с ней – манекен, облаченный в простенькое голубое платье. Слишком уж простенькое для такой дамы, как Хильда.

Она снимает платье и протягивает мне:

– Примерь-ка.

Я моргаю.

– Хильда, вы сшили его для меня?

– Дорогуша, я больше не могу видеть тебя каждый день в одном и том же старье, – заявляет она и приглашающе кивает в сторону ширмы: – Давай. Заходи и переоденься спокойно.

– Спасибо, – растерянно тяну я и, спрятавшись за ширмой, стаскиваю блузон. На мне сегодня нет корсета, так что кое-какие части тела отвисают чуть больше, чем должны бы у женщины моего возраста. Остается надеяться, что платье это скроет. Не хочу, чтобы Хильда начала задавать ненужные вопросы.

– Да, позволь спросить, – сквозь ширму голос ведьмы звучит приглушенно, – что заставило тебя так суетиться в такой прекрасный вечер?

Я натягиваю платье через голову – ткань окутывает меня целиком, закрывая до самых пят.

– Вовсе я не суечусь. Просто искала Фила.

Я выхожу из-за ширмы, и Хильда поднимает брови.

– Ох, небеса всемилостивые, – усмехается она, – кое-где придется немножко убрать…

Она жестом велит мне отойти к дивану, а сама уходит к столу со швейной машинкой и отыскивает игольницу с булавками.

– Так зачем тебе понадобился Фил?

Я так нервничаю из-за того, что она вот-вот подойдет слишком близко и разглядит мое стареющее тело, что едва не забываю ответить.

– О, просто… – оправдание находится не сразу. – Хотела его поблагодарить. Он дал мне дневник, оставшийся от Кайи. И я узнала очень много нового о Вельзибел. Кайя очень любила этого дракона.

– Ни разу не видела Кайю, – Хильда прищипывает булавками ткань у меня на боках. – И даже понятия не имела, что она вела какие-то записи.

– Она занималась изучением чудовищ, драконов и волшебных зверей. Все это действительно очень увлекательно. С помощью ее исследований мне удалось наладить отношения с Вельзибел, за что я очень благодарна Кайе. И очень благодарна вам, Хильда, за то, что вы делаете. Не думала, что кто-то обратит внимание на то, что у меня только одно платье.

– Не стоит благодарности. Никому не помешает время от времени обновлять гардероб. Зная о твоей любви к простоте, я постаралась не перегружать платье деталями, но все-таки не смогла удержаться и взяла ткань вот этого красивого небесно-голубого цвета.

– А почему так?

– Это любимый цвет Оливии, вы же живете дверь в дверь, – Хильда улыбается.

– Не понимаю, при чем здесь это.

– Ладно, допустим, ни при чем, – смеется она и, приколов недошитый воротник, милосердно меняет тему разговора: – Скажи-ка, а когда ты в последний раз покупала себе что-нибудь новенькое?

Вопрос абсолютно простой, но ответа на него у меня толком нет. С той минуты, когда ты заболела, Фи, я потеряла всякий интерес к обновкам.

– Пожалуй, давно, – говорю я, – последние два года я провела в путешествиях, так что привыкла обходиться малым набором вещей, чтобы не таскать большой чемодан. К тому же большое количество нарядов кажется мне излишним.

– Я бы с этим поспорила, – смеется Хильда, закалывая булавками подол платья. – Тебе нужно приодеться, Сэйка. – Она встает и смотрит мне прямо в глаза. – Это поможет тебе снова осознать себя. Вспомнить, кто ты такая и где твое место в этом мире. Потому что у тебя есть место. И ты заслуживаешь выглядеть по-королевски каждый день. Потому что это – драгоценный дар, так ведь, лапушка?

– Что – «это»?

– Жизнь. Особенно после того, как насмотришься на то, как легко ее порой лишиться. Да, некоторое время ощущаешь себя сломленной, а затем просто собираешь себя по кускам.

Честно говоря, с момента твоей смерти я не особо заботилась о том, как выгляжу. Тебя не стало, и одежда и внешний вид казались слишком примитивными поводами для волнений на фоне той дыры, что осталась в моем сердце. Так что я делала только то, на что хватало сил – прикрывала все части себя, которыми не желала заниматься.

Мои волосы истончаются и вываливаются целыми пучками. Так я стала носить платок.

Мои руки сохнут и покрываются старческими пятнами. Так я привыкла носить перчатки.

Моя грудь обвисла, кожа на животе стала дряблой. Так я стала носить корсет.

И совершенно не задумывалась о том, чтобы надеть что-то такое, что было бы мне к лицу. Надевала только то, что позволяло мне не рассыпаться.

А Хильда между тем заканчивает возиться с подолом.

– Выбирай лучшее белье, Сэйка. Выбирай самую яркую ткань и носи одежду, сшитую из нее. Покупай дорогой чай или книги, какие захотелось. Ешь пироги, которые мечтала попробовать. Когда ты знаешь, как драгоценна жизнь, все эти мелочи начинают казаться чертовски большими и важными.

Я сглатываю, молча глядя на нее, и чувствую себя ребенком, выслушивающим наставления учительницы. Но этот урок не похож на те, что постоянно преподавала нам матушка. С меня будто бережно снимают пленку, в которую я старательно замоталась.

– Спасибо, Хильда.

– Мне нравится заниматься подобными вещами. Так что это тебе спасибо.

Она тянется заколоть длинный рукав, но останавливается, заметив старческое пятно на моей коже. Я отдергиваю руку.

– По-моему, рукава нормальные.

Хильда заинтересованно смотрит на меня, и ее молочно-белый глаз сверкает, но я не уверена, читает она сейчас мои эмоции или нет.

– Хорошо. Можешь переодеваться. Я закончу платье попозже.

Я возвращаюсь за ширму, переодеваюсь. И до моих ушей долетает звук закипающего чайника. Когда я шагаю из-за ширмы, Хильда разливает чай по чашкам.

– Мне кажется, тебе не помешает глоточек, – она протягивает мне чашку с горячим чаем. Я смотрю на поверхность напитка – та блестит и переливается.

– Зачарованный, – Хильда отхлебывает из своей чашки и устраивается на диванчике. – Целебный сбор с щепоткой улучшителя настроения.

Я присаживаюсь рядом с ней и нюхаю чай – пахнет землей и чем-то свежим. Первый глоток горько-терпкий, а послевкусие как у жимолости. Странная смесь мерзости и сладости заставляет меня отпить еще.

– Вам уже лучше? – спрашиваю я. – Фрэнк упоминал, что вам со вчерашнего дня нездоровится.

– О, да, спасибо этому райскому бальзаму, – Хильда салютует кружкой, – вчера вечером здесь бурлило столько эмоций, что у меня голова шла кругом. И дело было даже не в скорби приехавшей семьи. Это все вы. Носились по всему дому, а Фрэнк прятался у себя.

– «Прятался» – громкое слово. Он скверно себя чувствовал.

Хильда смотрит на меня в упор, и ее белый глаз поблескивает.

– Надо полагать. А теперь он устроил для нас совершенно роскошный завтрак и обед. Похоже, у него хорошее настроение.

– По крайней мере, так он говорит, – я отхлебываю еще чаю и чувствую, что он начинает мне нравиться. – Вы сказали, этот чай улучшает настроение?

Хильда кивает.

– Помогает унять назойливые мысли, – она расправляет длинный подол ночной рубашки по ногам и дивану и принимает расслабленную, но все же выразительную позу, словно ее вот-вот кто-то будет фотографировать.

– А вас часто мучают назойливые мысли? – спрашиваю я.

– О да. Иногда мешают уснуть – воспоминания и эмоции не дают сомкнуть глаз. Глоточек чая помогает их прогнать. Но он иногда вызывает довольно странные сны, – усмехается она.

– Мне и самой по себе снятся странные сны, – говорю я, сама не зная зачем. Чай потихоньку начинает на меня действовать: глаза моргают несинхронно, руки и ноги становятся вялыми, как вареные макаронины. И голова ощущается как-то отдельно, а вместе с ней мозг и все его мысли. Наверное, поэтому я поясняю свои слова: – Да, странные. Например, про вас.

Хильда не двигается, но ее выщипанные по линеечке брови недоуменно изгибаются:

– Про меня?

– Ну вот только что мне приснился сон, где я видела всю вашу жизнь. От начала и до конца. Видела ваших родителей. Вы… – я умолкаю, зацепившись взглядом за маленький портрет на каминной полке. И у меня кровь стынет в жилах. Это тот самый выпускной портрет, который в том сне висел у Хильды на двери. На нем она широко улыбается и выглядит так, будто наконец-то обрела себя. – Видела вас ребенком. А потом вы стали старше и наконец-то отыскали себя саму.

Я кошусь на Хильду, но та смотрит не на меня, а на пресловутый портрет.

– Ты права, – говорит она, отставляя кружку. – Из-за моего дара мне всю жизнь было сложно понять, где мои собственные эмоции, а где чужие. И я часто чувствовала себя не человеком, а пустым сосудом, предназначенным для того, чтобы им пользовались окружающие. И этот портрет, – указывает она на снимок, – был сделан в тот день, когда я решила стать ведьмой-архитектором. Той, кем мне самой требовалось стать. Нашла себя настоящую… ее звали Хильдой. И она – я – воплощает все то, чем я хотела быть.

– Это же прекрасно, Хильда, – чай придает мне нахальства задать неудобный вопрос: – А что случилось с вашим архитекторским ковеном? Они не приняли вас?

– Невзлюбили из-за этого, – она указывает на свой молочно-белый глаз. – Я – единственный ребенок и выросла в небольшой семье. Приняла свой ковен как родной. Дар позволял мне видеть, как кто-то страдает, и я старалась помочь. Починить, – Хильда качает головой. – Со временем мои коллеги перестали ценить мои усилия, я чувствовала, как они отдаляются от меня. Я превращалась в изгоя. А затем в один прекрасный день допустила ошибку. Я прочитала главу нашего ковена. Он был очень важным человеком, и, как все важные люди, постоянно был дико занят. Я слышала о нем много хорошего, но в тот момент, когда мы наконец-то встретились лично, уловила некоторые… мягко говоря, чудовищные эмоции, исходящие от него. А в нашем ковене было несколько женщин, от которых при его появлении начинали исходить волны жуткого страха. И меня захлестнули видения о главе и этих бедняжках. – Хильда встает и отходит к кухоньке. Взяв чайничек, доливает мне еще чаю. – Ковену не понравилось, когда я заговорила об этом вслух, – продолжает она. – Глава все отрицал, а окружающие обращались со мной так, будто я развожу суету на пустом месте. Так что меня очень быстро вышвырнули за ложные обвинения.

Она со вздохом усаживается обратно на диван и откидывает голову на спинку.

– Однако спустя несколько лет он умер, и вот тогда все эти женщины заговорили о том, что тогда творилось. И подтвердили, что я была права. Но к тому времени поезд уже ушел – я не собиралась возвращаться в ковен. И больше не желала быть ведьмой-архитектором. К тому моменту я отыскала свой собственный путь, начала экспериментировать, превращая архитектурную работу в искусство, научилась собирать лекарственные чаи. Моя Хильда обретала все больше граней.

Кажется, я ни разу не моргнула, пока слушала ее, Фи. Не знаю, что уместно говорить в такие моменты. Даже самые прочувствованные слова никак не помогут тому, кто столкнулся с такой несправедливостью.

– Ох, Хильда… – только и получается выдавить.

Та пожимает плечами.

– Реку времени вспять не повернешь, Сэйка. Такова жизнь. Я не была важна для них настолько, насколько они для меня. Но в конечном итоге все устроилось. Ясеневым садам требовалась ведьма-архитектор, так что я осела здесь.

– Не думаю, что вы совершили ошибку. Это ведь правильно – предать случившееся огласке.

– У правильных поступков иногда горькие последствия. Мой отнял у меня семью и обрек на годы одиночества, – Хильда смотрит в чашку. – Но я не жалею о том, что заплатила так дорого. В итоге все обернулось к лучшему.

Я и сама знаю, что это такое – оказаться отрезанной от семьи. Знаю, каково это – любить кого-то и видеть, как эту любовь рвут на клочки потому, что ты поступил так, как казалось правильным.

Великая сила, величайшая из всех, что я знаю, наполняет путаные линии нашей судьбы, Фи, и разрывает некоторые узы. Теперь я странствующая ведьма. Ни к чему и ни к кому не привязана. Практически как Хильда.

– Как бы там ни было, все это дела давно минувших дней. Фрэнк создал место, где я могу оставаться собой и полностью использовать свой дар. А еще дарить любовь, которая переполняет меня.

Я улыбаюсь, но даже это маленькое движение дается с трудом. И веки так и норовят опуститься.

– Если это хоть немного утешит вас, я чувствую вашу безмерную любовь, Хильда. Меня, пожалуй, даже родители так не любили.

Я поднимаю чашку, чтобы отхлебнуть еще, но обнаруживаю, что чай закончился. Выхлебала две чашки? Голова кружится. И желудок будто ворочается.

– Спасибо, Сэйка, – Хильда с любопытством смотрит на меня. – Значит, твой сон обо мне оказался правдивым. Может, и другие твои сны тоже пытаются что-то подсказать.

Я медленно моргаю. Небеса упаси. Остальные сны куда больше походили на кошмары.

Желудок сводит. Голова кружится отчаянно.

– Мне… – я отставляю кружку и зажимаю рот рукой. – Мне что-то нехорошо.

– Ох, да это просто чай, – отмахивается Хильда как ни в чем не бывало. – Тебе скоро станет лучше.

Я встаю, с трудом удерживаясь, чтобы не заблевать тканый ковер, закрывающий пол.

– Спасибо за него. И за такую откровенность. Мне… – я прикрываю глаза, сдерживая очередной спазм. – Мне надо идти.

Я торопливо выскакиваю из комнаты.

– Конечно, лапушка, – слышится сзади голос Хильды. – Заглядывай в любое время.

Я сдерживаюсь изо всех сил и даже умудряюсь спуститься к себе на этаж. А там стремительно бросаюсь мимо комнаты прямиком в ванную. Да, Фи, это, конечно, некрасиво и неженственно, но я падаю на колени возле толчка и сгибаюсь в приступе рвоты.

* * *

Чуть позже я прихожу в себя в собственной постели. Суставы и шея ноют гораздо меньше. Я разминаю пальцы – не так и болят. Видно, чай Хильды и впрямь подействовал.

Перед глазами все плывет, но, взглянув в окно, я замечаю, как низко висят хмурые облака. Надеюсь, ночью не разразится очередная гроза. Еще одну катастрофу мы не переживем.

Я натягиваю одеяло повыше, пряча гудящую голову. А в памяти снова всплывают слова Хильды: «Может, и другие твои сны тоже пытаются что-то подсказать».

Если все, что пригрезилось мне о Хильде, оказалось правдивым, то и остальные сны могут оказаться… пророческими? Или это просто моя тревожность. Я так отчаянно переживаю из-за разваливающегося дома, что думаю о нем днем и ночью.

Сама не понимаю, чего я нервничаю. Мы же вот-вот поймаем звезду. И починим дом, и Ясеневые сады снова будут стоять во всей красе.

Ну и откуда эта тревога?

– Опять, я смотрю, чем-то недовольна?

Я судорожно стаскиваю с головы одеяло – в кресле возле окна сидит Оливия. А на столе дожидается поднос с поджаренным сырным хлебом и плошкой томатного супа со сметаной, от которого все еще поднимается ароматный пар.

– Ты пропустила ужин.

Я хмурюсь и поправляю платок – больше для того, чтобы убедиться, что он все еще на прежнем месте.

– Что ты делаешь у меня в комнате?

– О, и это твоя благодарность за то, что я подобрала тебя с пола в ванной? – Оли присвистывает. – Да, кстати, ты и кран там сломала до кучи?

Щеки тут же заливает краска. Представляю, в каком виде она меня обнаружила…

– Спасибо, что дотащила меня до кровати. И, отвечая на твой вопрос, – да, я сломала кран. Собиралась его починить, но…

– Я уже. – Рука Оливии лежит на коленях, и я только сейчас замечаю, что у нее под пальцами что-то есть. Это оказывается дневник Кайи. – Как думаешь, здесь есть что-нибудь про Фрэнка?

– Если это шутка, то несмешная, – я сажусь на кровати и оправляю платье. – Не думаю, что она стала бы исследовать собственного мужа.

– Ты не знаешь, какой была Кайя. Она отличалась невероятным любопытством. И не стыдилась спрашивать даже о самом личном, – Оливия принимается шуршать страницами, перелистывая дневник.

– А ты, выходит, хорошо ее знала?

– Достаточно.

– Наверное, с моей стороны невежливо задавать такие вопросы, но как она умерла?

Оли поднимает глаза и захлопывает дневник.

– Во сне. Если верить Фрэнку, она отошла мирно и спокойно.

А Грета, та овдовевшая ведьма, упоминала, будто Кайя сошла с ума. И в последние дни была сама не своя. Да и Фрэнк себя ведет так, будто он не в себе.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно… – я массирую гудящую голову. Похоже, чай вылечил не все.

– Что, головка болит? Вот что бывает, если выдуть аж две чашки травяного чая Хильды, – смеется Оли. – Не думала, что тебе духу хватит.

Я кривлю рот.

– Она утверждала, что это лечебный чай со щепоткой улучшителя настроения.

– Со щепоткой? – переспрашивает Оливия со смешком. – Хочешь расслабиться в компании Хиль, готовься к последствиям. Я сама обычно пью не больше одной чашки.

– Ага, и даже не подумала меня предупредить?

– Так откуда ж мне было знать, что ты пошла к ней чаевничать? – хохочет Оли, но затем поджимает губы и снова берет дневник в руки. – Вообще-то я хотела тебя кое о чем спросить, – она встает с кресла и пересаживается на край моей кровати.

Не хочу показаться ханжой, отталкивая ее подальше, но все, о чем сейчас получается думать, так это о том, как от меня пахнет. Потому что последнее, что я помню, – это как обнималась с толчком.

Но если от меня и воняет, Оли стоически это терпит. Она с обеспокоенным лицом протягивает мне дневник.

– Я переживаю за Фрэнка. Он в последнее время сам не свой.

– Я заметила.

– Нет, – перебивает она меня, – это началось еще до твоего появления. Он становится все более отстраненным. Никогда раньше ничего не забывал, а теперь… – Оли трет лоб. – Поначалу это не вызывало вопросов. Ну, еда для Игнация. Так не каждый день. А нынче и про церемонии не помнит, тьма его раздери! Кажется, ему становится хуже.

Я молчу, не зная, что ответить.

– Вот то задание – или работа, или что там, – к которому Фрэнк тебя припахал… Оно точно не опасное?

– Конечно…

– Ты уверена? – с нажимом переспрашивает Оли, внимательно глядя мне в глаза. – Раньше Фрэнк ничего от меня не скрывал, но сейчас стал таким замкнутым, что это уже нервирует. Я просто хочу убедиться, что с ним все в порядке.

Я невольно задерживаю дыхание, но нахожу силы кивнуть.

– Уверяю тебя, задание не опасное. Сказать по правде, все даже идет очень хорошо, и, если мы с Игнацием все сделаем правильно, Ясеневые сады ни в чем не будут знать нужды. Все наладится.

Оли сглатывает и встает с кровати.

– Ага. Вот и Фрэнк твердит то же самое. Мне бы очень хотелось, чтобы до него дошла одна вещь: забота о будущем Ясеневых садов – это забота не только о доме, но и о том, кто в нем живет.

– Он просто не хочет, чтобы вы беспокоились.

– Так для чего еще нужна семья? Беспокоиться – так всем вместе, – она щиплет себя за переносицу. – Ладно, проехали. Извини.

– Все в порядке, – мой собственный голос предательски дрожит.

– Плюнули и забыли, – Оливия вздыхает. – Вот твой ужин. Фрэнк опять решил нас побаловать.

С этими словами она выходит, не дожидаясь благодарности, и аккуратно закрывает за собой дверь. И мне хватает одного взгляда в окно на темные тучи, чтобы понять – снаружи опять начинается дождь.