Фрэнк сегодня решил встать пораньше и приготовить завтрак. Так что нас ждет целый пир: омлет, блинчики, разные джемы, тосты и сосиски. Сам Фрэнк устраивается на своем привычном месте во главе стола.

– Всем доброе утро, – широко улыбается он. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Я отчего-то медлю. Оглянувшись на Оливию и херувимов, замечаю, что и они не торопятся. Иветта залетает в столовую следом за нами и зависает в воздухе, увидев накрытый стол.

– Что это такое? – спрашивает она.

– Хильда несколько устала, так что сегодня я подменил ее на кухне, – Фрэнк встает. – Вчера вечером мне нездоровилось. Честно говоря, мне нехорошо уже несколько дней. Я полагал, что сумею восстановиться самостоятельно, но после того, что произошло вчера, после того, как напрочь забыл о назначенной церемонии, я… – он с чувством кладет лапу на грудь. – Я прошу прощения за то, что пренебрег собственным здоровьем и Ясеневыми садами и тем самым вынудил вас взять на себя мои обязанности. От всей души приношу извинения.

– Ох, Фрэнк, да не нужно извиняться, – перебивает его Иветта.

– Мы готовы подменить тебя в любой момент, – добавляет Мерри.

Мы рассаживаемся за столом. А Оли, кстати, так ничего и не сказала.

– Спасибо, что приготовил завтрак, Фрэнк, – говорю я. – Скажи, тебе действительно стало лучше? Или все-таки послать за доктором?

Оливия, в этот момент накладывающая себе омлет на тарелку, вскидывает глаза.

– Тебе нужен доктор? – обеспокоенно спрашивает она.

– Нет, – качает головой Фрэнк. – Со мной все в порядке, честное слово. Сэйка просто за меня волнуется. Сегодня мне гораздо лучше.

Завтрак проходит под оживленные разговоры – Иветта обсуждает вчерашнюю семью скорбящих, а Мерри расхваливает способность Оливии брать инициативу в свои руки в критический момент.

– Эй, Оли! – зовет Мороуз через весь стол. – А ведь у усопшего детишки просто огонь. И покутить не прочь, а… – он характерным жестом щелкает себя по шее.

– Мороуз! – рявкаю я.

Оли сверлит его убийственным взглядом.

– Имбецил, – шипит она сквозь зубы.

– А гостеньки-то еще наверху? – Мороуз лукаво шевелит бровями. – Опять удержаться не смогла, а?

– Мороуз, хватит, – одергивает его Фрэнк. Херувим наконец-то унимается, но все равно подмигивает Оливии напоследок.

А та ничего не отвечает, и, знаешь, Фи, отчасти мне хотелось бы, чтобы она сказала хоть что-нибудь. Чтобы и самой наверняка узнать, смогли ли безутешные брат с сестрой все-таки пробраться наверх, к Оли в комнату, чтобы как-то утолить свою скорбь.

– Проехали, – качает головой Иветта. – Фрэнк, было очень мило с твоей стороны приготовить нам такое угощение, но после вчерашней церемонии у нас почти ничего не осталось. Сэйка помогла с пропитанием в прошлый раз, но ее деньги подходят к концу. Что будем делать?

– Ладно тебе, – голос Фрэнка звучит так спокойно, словно сказанное Иветтой его вовсе не обеспокоило, – проблему с продуктами я решу. Скоро у нас будет все, что нужно, чтобы Ясеневые сады безмятежно существовали дальше. Я лишь попрошу вас всех набраться немножечко терпения.

– Что ты хочешь этим сказать? – уточняет Оливия.

– Всему свое время, – Фрэнк принимается нарезать блинчик.

Остаток завтрака проходит в некотором напряжении, так что сразу по его окончании я буквально срываюсь с места, чтобы поговорить с Фрэнком наедине.

И застаю его на кухне – он стоит возле раковины, оттирая тарелку.

– Что на тебя нашло? – спрашиваю я. – Ты сегодня какой-то отвратительно бодрый, да еще извел наши запасы на роскошный завтрак…

Фрэнк спокойно закрывает кран и, с улыбкой обернувшись ко мне, сообщает шепотом, слегка виляя хвостом:

– Игнаций вычислил точную дату. Понял, когда та самая звезда упадет в Розовую рощу. Осталось подождать всего пару недель.

– Это же совсем скоро, – я ошарашенно моргаю, отступая на шаг.

– Теперь, когда у нас есть точная дата, Сэйка, я… снова могу дышать полной грудью, – Фрэнк смотрит сквозь витражное окно на дендрарий. – Я дал Кайе слово, что не забуду ее мечту. Пообещал, что все силы брошу на то, чтобы Ясеневые сады продолжали существовать. И весьма отрадно… что эта самая звезда упадет, когда ей положено. И что ты, – он смотрит на меня, – явилась сюда именно тогда, когда явилась. – Мокрая лапа ложится мне на плечо. – Ты стала незаменимым помощником для Ясеневых садов. Знаю, твоя работа еще не окончена, вам с Игнацием еще предстоит составить восстанавливающие заклинания. Но невероятно ценно, что ты сама согласилась остаться и поучаствовать в процессе. Спасибо тебе, Сэйка.

Он заключает меня в тяжелые крепкие объятия. А затем выпускает, утирая глаза.

– Извини, я сегодня слишком эмоциональный, – усмехается он.

– Нет-нет, Фрэнк, все в порядке, – я сглатываю подступивший к горлу комок. – Рада помочь в любое время.

* * *

Фрэнк не обманул – наведавшись к Игнацию, я узнаю, что тот действительно вычислил точную дату падения звезды. Эльф долго разглагольствует о своих исследованиях, о том, как именно вел расчеты, и, судя по всему, железно уверен в полученном результате. Звезда действительно должна упасть с неба чуть менее чем через три недели.

Игнаций настаивает на том, что мне критически важно составить к тому времени заклинания для починки дома. А я, посидев в захламленной комнате совсем чуть-чуть, понимаю, что совершенно не в силах здесь находиться.

Так что я ищу другое место, где приятно поработать. Брожу по коридорам с бумагой и ручкой. Усаживаюсь на лестнице. Отыскиваю уютный уголок в библиотеке. Устраиваюсь на полюбившихся качелях на веранде. Но куда бы я ни пошла, на ум не приходит ни одного заклинания. Ничего не записывается. Даже сосредоточиться толком не получается.

В конечном итоге я возвращаюсь к себе в комнату и сажусь за стол. И таращусь на пустые листы, которые обещала исписать могущественными словами.

Никогда раньше этого не делала. Всякий раз, когда мне требовалось сотворить чары, я придумывала что-нибудь на бегу, и оно срабатывало. И нужды вспоминать его потом не было. А что самое скверное – даже если мне и придет в голову какое-то заклинание, как проверить его работоспособность без нашей с тобой звезды?

Никогда не хотела становиться именно такой ведьмой – одержимой знаниями и поиском ответов.

Помнишь, Фи, как наш отец приходил с работы и закрывался у себя в кабинете? Всегда переживал о том, как бы побольше выучить, сделать, сотворить… Как твердил нам: архитектурные чары требуют неимоверных усилий. Именно это меня от них и оттолкнуло – никогда не желала тратить целые дни на поглощение всевозможных знаний просто ради работы.

Вот почему я выбрала искусство. Вот почему мне хотелось окружить себя музыкой и теми, кто любит ее так же сильно, как я сама. Мне не требовалось овладевать знаниями, чтобы понять, какие чувства вызывает музыка. Их достаточно просто испытывать.

Полагаю, именно так мои заклинания и работают. Приходят, когда требуются. Я не задумываюсь о том, какие именно слова складываю в строчки. Они сами возникают на языке. Наверное, в этом самая большая разница между ведьмами и неведьмами. Нам не требуется знать, как работает магия, потому что мы сами – магия.

К тому же через три недели у нас будет целая звезда, чтобы подпитывать чары, так какая разница, запишу я какие-то правильные слова или нет?

Я откидываюсь на спинку стула и снова задумываюсь, не нагружает ли Игнаций меня этой бессмысленной работой просто ради того, чтобы хоть чем-то занять. Потому что для того, чтобы вычислить дату падения звезды, ему не потребовалось ни капельки моего участия.

И благодарность Фрэнка, конечно, приятна, но кажется не совсем заслуженной. Как по мне, я не сделала ровным счетом ничего, чтобы помочь Ясеневым садам. По крайней мере, в тех вопросах, где помощь действительно требовалась. А разве я не для этого здесь осталась?

Да, Фи, я знаю, твой прах неизбежно придется высадить. Просто…

При одной мысли об этом горло болезненно сдавливает.

Мне нужен какой-то более четкий план действий. И надо определить конкретную дату отъезда из Ясеневых садов. В конце концов, я ведь не собираюсь торчать здесь вечно.

Как только мы заполучим звезду, починим дом, восстановим сад, тогда… тогда я исполню твое желание, Фи. Позволю тебе упокоиться в дендрарии. И даже подготовлю местечко рядом с тобой, чтобы позже мы снова воссоединились. Полагаю, тебе понравилась бы такая идея.

Отчего-то тянет зевнуть. Тело продолжает рассыпаться, устаю я все быстрее. И даже от простого сидения за столом начинает ломить спину.

Я устраиваюсь на кровати, прихватив дневник Кайи. Сейчас почитаю еще пару страничек о ее исследованиях, а затем вернусь к работе.

* * *

Что-то глухо стучит по деревянному полу. Я подскакиваю и судорожно оглядываюсь. Кажется, опять задремала. За окном темно, а лампа на прикроватном столике включена…

Включена? Значит, Оливия наконец-то совладала с генератором.

Стук раздается еще раз – он невероятно громкий, но его источник не в моей комнате. Кажется, где-то наверху. А наверху живет только Хильда. Ну, еще, полагаю, Фил – Иветта упоминала, что он обитает на чердаке. Понятия не имею, зачем призраку целая отдельная комната – уверена, в спальном месте он не нуждается.

Впрочем, Фил ест – по крайней мере, делает вид. Наверное, и точно так же делает вид, что спит?

Грохот доносится снова, и это становится последней каплей. Хильде стоит вести себя потише. Открывая дверь, я отчасти готова увидеть в коридоре Оливию – стук становится все громче и настойчивее, и, полагаю, дикарка его не только слышит, но и наверняка захочет разобраться с его источником.

Но в коридоре никого нет. Что ж, придется справляться самой.

Я отправляюсь наверх, туда, откуда доносится грохот, и уже на лестнице понимаю, что еще ни разу не поднималась на этаж Хильды. И комнату ее не видела, а вместе с ней и тот чердак, где обитает Фил.

Едва я успеваю шагнуть на площадку четвертого этажа, как грохот резко смолкает. Передо мной – короткий узкий коридор, но в нем есть на что посмотреть.

Здесь повсюду фотографии: они висят на стенах, болтаются на шнурах, закрепленных под потолком, стоят на полках шкафов. Рамки самые разные – серебряные, золотые, квадратные, круглые, большие, маленькие…

Любопытство пересиливает, и я на мгновение останавливаюсь, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Первые из тех, что попадаются на глаза, оказываются совсем старыми – мятые, гнутые, сплошь черно-белые.

На них – любящая пара, мужчина и женщина, держащие на руках малыша.

Мать – молодая и темнокожая. У нее резко очерченная челюсть и кошачьи глаза, точь-в-точь как у Хильды. Выглядит жутковато.

Я иду вперед, рассматривая фотографии одну за другой – на моих глазах этот малыш вырастает в хорошенького бутуза. На всех последующих снимках он выглядит счастливым, и глаза у него сияют радостью. На многих фотографиях мать крепко сжимает малыша в объятиях. Чем больше я вглядываюсь в снимки, тем больше понимаю, что передо мной проходит вся жизнь этого ребенка. Интересно, мальчик это или девочка?

Вот его первый день в школе. Вот выступление на каком-то танцевальном концерте. Вот еще один снимок, где он на сцене, разодетый в девчачью школьную форму. Ага!

По мере того как ребенок взрослеет, черно-белые снимки сменяются унылой сепией. Родители попадаются реже, на фотографиях мелькают друзья. Компания становится все больше: на вечеринках, выпускных вечерах и церемониях вокруг главного героя съемки все больше народу. Но его лицо становится все печальнее, правда, может, мне просто так кажется – среди этих снимков нет ни одного, где он был бы запечатлен крупным планом. А хотелось бы все-таки разглядеть его лицо получше.

Занятая разглядыванием снимков, я обхожу весь коридор по кругу, и в конечном итоге оказываюсь возле двери Хильды, где висит самый большой портрет в рамке.

И на этом портрете – тот самый подросток, крупным планом по плечи, одетый в выпускной костюм и шапочку-«академку», а его густые черные кудри спускаются ниже плеч. На одежде вышит молот, символ ведьмы-архитектора. Это все-таки девочка! Она наконец-то снова широко и радостно улыбается, и ее глаза сияют так же, как на детских фотографиях. До чего хороша: искусно нанесенный макияж, брови умело выщипаны, на губах – ярко-красная помада. А белесый левый глаз будто светится даже сквозь стекло рамки.

Я осторожно касаюсь лица.

– Ох, Хильда…

Сверху снова доносится стук, заставляя меня вспомнить, зачем я сюда пришла. Я торопливо устремляюсь к лестнице, пока Хильда не застукала меня за разглядыванием снимков. И все-таки, прежде чем уйти на чердак, я еще разок оглядываюсь на ее выпускной снимок.

На середине лестницы я останавливаюсь. Вверху виднеется одинокая дверь, запертая на засов.

В очередной раз что-то грохочет – на этот раз куда громче. Ступени под ногами вздрагивают.

– Фил? – зову я, взбежав к двери. – Ты там? Что происходит?

Стучу, и дверь неожиданно легко открывается. Не уверена, стоит ли вот так вламываться, но я все-таки решаюсь заглянуть внутрь:

– Фил?

На чердаке царит кромешная тьма. В лицо дует прохладный воздух, и от этого холодка по спине бегут мурашки.

– Фил, что тут за шум? Все в порядке? – Я делаю еще один шаг вперед и слышу, как где-то наверху воет ветер.

Из черноты неожиданно появляется серебристый силуэт. Охнув от неожиданности, я отшатываюсь и чуть не падаю.

– Фил?

Призрак не отвечает, а указывает на потолок. Я поднимаю голову, и ветер начинает бить в лицо еще сильнее. И неудивительно – в крыше обнаруживается огромная дыра. Я вижу звезды, мерцающие в ночном небе. А затем становится ясно, что это так грохотало: потолочные балки разваливаются на куски, и эти куски с гулким стуком падают на пол. Эхо разносится по всему пустому чердаку.

– Что это? Что происходит? – я оглядываюсь, но призрака нигде нет.

А затем чей-то незнакомый голос шепчет мне в ухо: «Проснись».