Сказали, ее ищут за зарослями тростника.

Я же не помогала искать.

Я смотрела в угол школьного двора, где она часто стояла и наблюдала, как Вальтер с приятелями играют в футбол. Она боялась, что какой-нибудь недоумок полезет на дерево у ограды и брякнется вниз.

Я ждала.

А когда полиция перестала рыскать среди лачуг и сорной травы на берегу ручья, я начала свои поиски – на краю двора, в земле, где она стояла в своих красивых сапогах и смотрела, как мы играем.

Без всякой охоты – да я и не знала, способна ли по-прежнему видеть – я водила руками по земле, думая о том, что она пропала. Мне не хотелось ее терять. Я думала о сеньорите Анне как о живой. Представляла себе, как она смеется. Потом я сжала кулак, надеясь, что какая-то частичка ее окажется у меня в руке, у меня во рту.

Принято считать, будто белый пыльник[1] – это красиво, мне же он всегда казался полной хренью. Он страшно пачкался. И теперь обшлага перемазались землей, а на воротник и грудь смотреть было тошно.

По пути домой я вспомнила про тетку с ее сигаретами и зажигалкой. Сняв пыльник, я скомкала его в шарик и спрятала среди растений. А тетке сказала, что потеряла в школе, когда меня заставили его снять на уроке физкультуры.

– Знаешь что, дорогуша, я от вас устала, – ответила она. – Я приехала присмотреть за вами, потому что твоя старуха померла, а мой брат исчез, но вам на меня плевать с высокой башни.

Она продолжала готовить еду на кухне, и я уже не понимала, говорит ли она со мной или сама с собой:

– Терпеть не могу детей, поэтому и своих не завела.

Я пошла за стол ждать, пока ее не отпустит, и больше не слушала. Вскоре появился Вальтер и уселся рядом. Когда Вальтер приходил усталый, он разваливался на стуле, широко расставив ноги.

Тетка вышла из кухни с кастрюлей.

– Поставь-ка тарелки, – обратилась она к Вальтеру. – А ты достань три стакана и три вилки.

Когда мы уже собирались подняться, она положила руку мне на запястье и сказала:

– Еще хоть раз замечу, что вы на меня чихать хотели, – все, финиш. Ясно вам?

* * *

– Эй ты, там у окна, та, что рисует, ну-ка иди сюда! – сказал школьный сторож на следующий день. Его отправили за мной. Я даже возражать не стала. Знала, что мало не покажется. Взяв двумя руками рисунок, я зашагала следом за сторожем в канцелярию. Все на меня пялились.

Там обнаружилась моя тетка. Она, ни о чем не подозревая, пришла выяснять насчет якобы потерянного пыльника.

– Что случилось? – спросила я. – Почему ты так на меня смотришь?

Это был последний раз, когда тетка на меня смотрела, потому что потом они с директрисой увидели рисунок и сразу про меня забыли.

Там была изображена сеньорита Анна, с таким лицом, как мне запомнилась, а не с таким, с каким ходила по школе. Я нарисовала ее так, как мне показала земля: без одежды, с раскоряченными и задранными в стороны ногами, от чего ее тело казалось меньше, как у лягушки. Ее руки были связаны за спиной и прикованы к опоре какого-то ангара с цветной вывеской «Стройматериалы Панда».

– О чем, черт подери, ты думала, когда лопала землю на глазах у всей школы? – сказала мне тетка дома, отвесив подзатыльник.

Когда на следующий день на территории «Стройматериалов Панда» нашли тело сеньориты Анны, тетка смоталась. Мы с Вальтером больше никогда о ней не слышали.