Вальтер был добрым, не то что тетка. Он усаживался на мою постель, слушал, мало говорил. Не сердился, если я иногда забирала подушку и укладывалась спать на полу под кроватью, и тогда доски и матрас казались мне потолком в домике, построенном для меня одной. Вальтер сидел со мной, подолгу, часами. Он ждал.

А я слушала шорохи дома и потихоньку росла.

Порой брат спрашивал меня о папе. «Старик», так он его называл. Интересовался, не заходил ли он, не видела ли я его.

– Я ничего не знаю про папу. Хочешь, спрошу у земли?

– Нет, – неизменно отвечал Вальтер. – Тебе будет плохо.

Как-то раз я дождалась, когда тетка уйдет за продуктами, и выбралась наружу. Надеялась найти Вальтера в соседней комнате. Большую кровать уже успели вынести.

«Я совсем одна, – подумала я. – А вдруг тетка и Вальтер больше не вернутся?»

В кухне я раздобыла банку горошка. Я поленилась вытаскивать горошинки по одной и вывалила содержимое прямо посреди стола. От кучки в центре по сторонам побежали струйки вязкой жижи. Мне хотелось есть, но было нельзя. Нужно, чтобы живот оставался пустым. Я поискала ножик и в ящике наткнулась на открывашку, прежде принадлежавшую моему старику.

Чтобы спросить о нем у земли, мне нужен был какой-то связанный с ним предмет, а тетка и Вальтер постарались уничтожить все следы его пребывания в доме и в моей жизни. Даже кровать и ту не оставили. Я схватила открывашку и стала смотреть на нее. А потом – довольная, будто обрела сокровище, – спрятала ее в карман шортов.

Я вышла из дома: босая, с распущенными волосами, с открывашкой в кармане, с пустой банкой в одной руке и ножиком – в другой.

Усевшись на землю, я провела по ней рукой, вонзила нож и вытащила его. Мне понравилось. Я снова воткнула ножик, но теперь не сразу достала его, а попробовала им двигать, мало-помалу раскапывая землю, разрыхляя и ослабляя ее. Сама по себе земля сильная и твердая, но она мне разрешила так делать. Когда появилось отверстие, я сунула в него руку и сжала пальцы. Земля в моем кулаке. Я высыпала ее прямо на шорты. Рыхля землю, я собирала ее там в кучку. Потом вытащила из кармана открывашку старика и поместила ее в образовавшуюся ямку. Положив ее в центре, я горстями начала засыпать отверстие, пока, утрамбовав, не закрыла его целиком. Руки я обтерла о шорты и голые ноги.

Когда я сидела, мои волосы доставали до пола. И цветом они сливались с той землей, на которой жили.

Мне бы хотелось, чтобы на поверхность вылез хоть какой-нибудь червяк, чтобы составить мне компанию, но этого не случилось. Я все равно подождала, глядя на свои руки, ноги и ножик. А потом собрала все – землю и открывашку – и вспомнила тот последний раз, когда старик откупоривал пиво.

Думать про это оказалось больно. С раздражением я положила все в банку.

Помедлив, зашла в дом. Часть маринада от горошка пролилась на пол. Вытащив стул, я уселась, держа банку в одной руке и развернув другую ладонью вверх. Я собиралась вытрясти немного земли в открытую ладонь, но высыпалось все содержимое жестянки – и земля, и открывашка. Часть земли оказалась на полу. Остальное я поднесла ко рту и начала есть, изо всех сил желая снова увидеть папу. Положив землю на язык, я закрыла рот и попыталась проглотить. Чувствовалось, что земля перестала быть чем-то бездушным в моей руке и обернулась внутри меня живым существом – стала другом; я продолжала есть. Когда ничего не осталось, я взяла открывашку и дочиста облизала ее.

Мой живот отяжелел от земли, и я закрыла глаза.

* * *

– Папа жив, – объявила я Вальтеру и тетке. Они стояли передо мной и молча смотрели. Я думала, они обрадуются, но нет. Они молчали. Будто оцепенели. Я подбежала к Вальтеру и обняла его.

– Какого черта ты там натворила, идиотка? – сказала тетка, хватая меня за руку и пытаясь отцепить от брата.

– Вальтер, папа жив, – повторяла я, пока тетка оттаскивала меня в сторону.

Брат подошел ближе и за руку отвел в ванную. Оставив открытым кран, обтер мне ноги губкой. А потом Вальтер – он мыл мои плечи и руки – заставил меня пообещать, что я больше никогда не буду есть землю.

Когда я дала слово, брат погладил меня по голове. Не знаю, то ли он был выше, то ли я, ощущая его ладонь на своей голове, вдруг стала меньше ростом.

– А теперь почисти зубы, – велел он и вышел, оставив меня одну.

Я посмотрелась в зеркало и улыбнулась: мои зубы были испачканы глиной. Я вспомнила, как папа курил свои сигареты, как пахло из его темного рта, и подумала, что они хотят забыть его и, наверное, так будет лучше. Я снова открыла кран, подержала щетку под струей воды, выдавила немного пасты и начала чистить зубы.

Вернувшись на кухню, я сделала последнюю попытку:

– Твой брат жив.

Тетка обернулась и кинула на меня злобный взгляд. Она достала из кармана джинсов пачку сигарет.

– Ты засранка. Увижу еще раз, как жрешь землю, – подпалю тебе язык зажигалкой.

Я так перепугалась, что какое-то время боялась даже ступать по земле и никогда не ходила босиком. Если меня одолевало желание наглотаться земли, я накидывалась на горячую еду – тетка едва успевала снять ее с огня. Я не ждала, пока остынет. Набивала себе рот, чувствуя, как нёбо покрывается волдырями. Язык горел так, что приходилось пить воду стакан за стаканом. Если живот был полон, желание есть землю проходило. А на следующий день я не могла запихнуть в себя ни кусочка и едва разговаривала.

В школе нас со временем прекратили доставать. Больше я не находила земли в своем рюкзаке: раньше, когда я его открывала и вынимала перепачканные тетради, вокруг раздавались сдавленные смешки. А еще одноклассники подкладывали мне на парту начиненные землей обертки от сладкого печенья, которое мне очень нравилось, но оно было дорогим, и я не могла его покупать. Теперь же они лишь изредка украдкой смотрели на меня и молчали.

И все шло хорошо без этой земли.

Пока не пропала учительница, сеньорита Анна.