Посвящается памяти Мелины Ромеро и Арасели Рамос.

Жертвам женоубийства и тем, кому повезло остаться в живых.

Ты тот, кто приберег лишь добрые слова для мертвых.

На что способно тело, еще никто не определил.

– Покойники не разгуливают среди живых. Ты должна наконец понять.

– Все равно. Мама здесь, у меня дома, в земле.

– Угомонись уже! Все ждут только тебя.

Если меня не слушают, я начинаю есть землю.

Раньше я ее ела для себя, от злости, наперекор, потому что я им мешала, им было за меня стыдно. Твердили, что земля, дескать, грязная, и у меня раздует живот, как у жабы.

– Вставай сейчас же! И хоть немного умойся.

А потом я начала есть землю ради других – тех, кто хочет говорить. Тех, кто ушел.

– Для чего, по-твоему, нужно кладбище? Чтобы хоронить людей. Одевайся!

– А мне плевать на людей! Мама только моя. Мама останется здесь.

– Выглядишь как пугало. Хоть бы причесалась…

Я обвела взглядом комнату: мама все собиралась облицевать стены кирпичом. Высоко наверху – серая железная крыша. Пол, моя кровать и тот угол, где она укладывалась спать, когда старик буянил.

«Теперь там никогда никого не будет», – думаю я и закрываю голову подушкой. Мама причесывала меня, стригла мне волосы.

– Ждешь, пока мы тебя волоком потащим? Не придуривайся! Постыдилась бы капризничать в такой-то день.

Я рывком сажусь на кровати, длинные волосы закрыли мне лицо, разметались по майке, закрыв ее до самых трусиков. Я нагибаюсь. Ищу кеды, вчерашние штаны – хотя вряд ли они прилично выглядят. И стараюсь сдержать слезы, так, чтобы осталась одна лишь ярость, от которой все тело сводит судорогой.

Чтобы попасть в ванную, мне нужно выйти из комнаты. Пройти сквозь толпу людей, заполонивших мой дом: соседи роятся, как мошки, курят и мелют всякий вздор.

Вальтер наверняка взбунтовался. Его-то никто не теребит.

Мы с мамой больше не будем вместе.

Натягиваю штаны, заправляю в них футболку. Застегиваю пуговицу, поднимаю язычок молнии, глядя в упор на тетку. Может, она хоть на секунду прекратит меня доставать.

Если я согласилась встать, выйти из комнаты и тащиться следом за лесом рук, несущих тело на куске ткани, то лишь потому, что мне все осточертело. Хочу, чтобы они наконец убрались из моего дома.

Вальтер отказался пойти.

Вижу, как в полной тишине мама падает в яму, вырытую в той части кладбища, где находятся могилы бедняков. Ни надгробных плит, ни бронзовых статуй. Среди зарослей тростника – дыра в сухой земле, которая поглощает тело. Земля, разверстая, как рана. И я – пытаюсь задержать маму, цепляюсь руками, напрягаю все мышцы, но я такая маленькая, что могила даже в ширину больше моего роста. И мама все равно падает.

Мои усилия – такие слабые – ничего не меняют.

Земля наваливается на нее со всех сторон, как удары старика, а я лежу, прижавшись к земле, как всегда, рядом с этим телом, которое сейчас у меня отняли.

Слышны голоса, люди молятся.

Зачем? Ведь в конце концов останется одна лишь земля.

Мы с мамой больше не будем вместе.

Она уже внизу. Ее закапывают. Прижавшись ухом к земле, я смотрю. Я все еще могу дышать. А раньше мне казалось, что не смогу, что ребра проткнут мне легкие.

В моих кошмарах навсегда останется звук этого места, смрадный осадок горя и боли.

Даже само солнце ранит мне кожу и будто истекает моею же кровью. А глаза будто залили кислотой – они саднят от усилий сдержать слезы.

Желтый – цвет отбросов и лихорадки, или серый – серое железо, нездоровый оттенок боли. Кажется, только боль никогда не умирает и не кончается.

Они бросят тебя там, мама, даже если я буду протестовать. Даже если мои руки попытаются помешать, ты все равно останешься там.

Я мало что могу: могу только есть землю с этого места, и пусть она не станет мне врагом – незнакомая земля с кладбища, где мы с мамой никогда прежде не бывали.

Мама останется здесь, а я унесу в себе частичку этой земли, чтобы в темноте смотреть сны.

Закрываю глаза, опираюсь руками о землю, которая только что укрыла тебя, мама, и для меня наступает ночь. Хватаю горсть, сжимаю кулаки и подношу ко рту. Поглотившая тебя земля пропитана темной силой и на вкус – как старая древесина. Она мне нравится, она раскроется передо мной, она позволит мне видеть.

Светает? Нет, это солнце обжигает мне глаза и кожу. Земля словно впрыскивает в меня яд.

Люди говорят:

– Вставай, Землеедка, вставай сейчас же. Отпусти ее, дай ей уйти.

Но я не открываю глаз. Борюсь с тошнотой, но продолжаю глотать землю. Я не уйду, пока не увижу, пока не узнаю.

Кто-то произносит:

– Что, даже на гроб денег не наскребли?

И я открываю глаза.

Мама, тебя бросили в яму, завернули в кусок ткани, будто в половую тряпку. Кто теперь со мной станет говорить? Без тебя я – ничто, я не хочу жить. Станет ли земля со мной говорить? Но она уже все сказала.

Ее избили. Я вижу удары, хоть и не чувствую их. Яростные кулаки, вонзающиеся в плоть. Вижу папу: у него такие же пальцы, как у меня, руки достаточно сильные, чтобы сжаться в кулак и крюком впиться в твое сердце и тело. И тогда нечто изливается потоком, как река.

Ты умерла, мама, и бросила нас двоих.

– Вставай, Землеедка, вставай сейчас же. Отпусти ее, дай ей уйти.