По ночам, когда мне удавалось хоть немного поспать, возвращалась сеньорита Анна.

Она разлагалась, как гниет дохлая собака на обочине, под вывеской стройматериалов, где ее нашли. Земля под ней была наэлектризована тем скудным свечением, которое испускают кости, обращаясь в прах. И кости ее не были кроткими, подобно домашним питомцам, нет, они искали меня, гневно ворочались, с неуемной жаждой взывая к справедливости.

Не знаю, почему в ту ночь я увидела ее именно такой – мертвой, в виде слабо мерцающих останков, если полиция обнаружила и увезла ее тело, когда я была еще ребенком.

Я протерла глаза.

Но сеньорита Анна по-прежнему стояла на месте:

– Ты уже меня забыла? А когда же ты, малышка, будешь есть землю ради меня?

Мне никогда не приходило в голову глотать землю из-под тела учительницы, хотя я точно знала, где оно когда-то лежало. Я предпочитала вспоминать ее безупречной, как белый пыльник, сохнущий на веревке в моем доме на солнышке в те дни, которых уже не вернуть.

Анна открыла рот. Лицо ее пострадало от времени. Ее ярость против своих убийц причиняла мне боль, тянула меня в глубину ночи, не давала мне проснуться.

– Я здесь, Землеедка, внизу. Когда ты придешь есть землю ради меня?