Прошло дней десять, и ко мне снова пришла мать Марии. Брата не было дома, не было и Эсекиеля, который частенько навещал меня с рассказами о Марии: она потихоньку поправляется, уже не так грустит и даже собирается снова ходить в свое медицинское училище. Говорил он и про старика-кузнеца: того арестовали, и соседи попытались поджечь его халупу. Со мной оставалась только подружка Вальтера – когда она не ходила на учебу, то сидела дома и валяла дурака, как я. Иногда мне хотелось позвать ее поиграть со мной в приставку, но было неудобно. Так что я просто включала музыку, а она подсаживалась ближе и слушала. Порой девушка читала какие-то бумажки из черной папки, исчирканной канцелярским корректором, негромко повторяя вслух. На папке большими белыми буквами значилось: «Больше драйва, народ!», и я решила, что у нее-то наверняка полно друзей.

Однажды я спросила, что она изучает, и она сказала, что это по истории, чтобы получше разобраться. Она почитала мне. На самом деле, читала она долго, и я слушала – мне нравилось, что она со мной разговаривает. Теперь на девушке Вальтера был новый жакет, такой же тоненький, как и предыдущий. Наверняка, она жутко мерзла, как и я, но уж очень он ей шел. Ее длинные черные волосы, падающие крупными волнами, прекрасно сочетались с темной тканью жакета, а контраст создавали алые губы: они рассказывали о том, что раньше на свете было много народов, которые срывались с мест, где жили и трудились, с единственной целью затеять войну, а там либо убивать, либо погибать.

Ее волосы на затылке начали сбиваться в колтуны. Она обнаружила их на прошлой неделе, а теперь пряди свалялись в один огромный ком. У нас не было ни шампуня, ни чего-либо подобного; уже давно мы мыли голову тем же хозяйственным мылом, которым стирали одежду.

Я представила себе, как Вальтер, закрывшись с девушкой в комнате, кувыркается с ней в постели, и от трения о матрас ее волосы лохматятся и запутываются. У меня вот никогда не было таких прекрасных волос. Я сказала, что иду за продуктами, и вышла на улицу. Подруга Вальтера осталась сидеть на диване, положив открытую папку на скрещенные ноги; она наклонила голову и опустила глаза в свои конспекты.

Вернувшись домой с упаковкой гамбургеров, булочками и бутылкой кондиционера для девушки, я наткнулась у калитки на мать Марии. Она ждала меня. Одна, без дочери. Я мысленно перекрестилась. Кивком я поздоровалась с ней, а она в ответ заморгала. Я открыла замок, толкнула калитку, и мы вошли в дом. Подруга Вальтера, свернувшись клубочком, спала на моем диване. Закрытая папка лежала рядышком.

– Возьми, – громко сказала я.

Когда она очнулась, я вручила ей кондиционер – огромную бутыль, он обошелся мне почти в двести песо. Пакет с гамбургерами и булочками я положила на стол в гостиной. Получив подарок, девушка улыбнулась, не промолвив ни слова. Из кармана жакета она достала пачку сигарет и закурила, не вставая с дивана. Мне очень понравилось, что она осталась дома со мной. Даже если бы гостья вдруг заявила, будто бы я организовала торговлю наркотой или держу подпольный бордель, девушка так и продолжала бы сидеть здесь рядом, с безразличным видом любуясь колечками сигаретного дыма.

Но женщина ничего такого говорить не собиралась, она стояла у дверей, произнеся лишь «спасибо». В таком спокойном состоянии она предстала совсем другим человеком. Что-то в выражении ее глаз подсказывало мне, что к ней вернулся нормальный сон. Она достала из кошелька пачку денег – потоньше, чем предыдущая – и протянула мне. Я вспомнила долгие часы ожидания, проведенные в ее доме, пока полиция спасала Марию. Все чистенько, все убрано, кроме стола в гостиной, где грудой лежали сотни фотографий ее дочки. На этот раз я отказалась от денег. Она не стала настаивать и убрала пачку в кошелек. Снова поблагодарила меня, словно не понимая, что ей делать дальше. Я взяла ее за руку, и тут мне показалось, что она вот-вот расплачется. Мне стало грустно. То ли из-за нее, то ли из-за того, что случилось с Марией, то ли из-за моей мамы, то ли из-за Флоренсии, то ли из-за подружки Вальтера, то ли из-за самой себя. Безумно жаль всех нас. Невыносимо печально.

Я проводила ее до забора. Неловко поцеловала на прощание, и она побрела по тротуару прочь от моего дома, как и многие другие, чтобы никогда больше не возвращаться.